1

1

Становление института художественного перевода в России обычно относится к двадцатым годам XX столетия[847], периоду, когда литература постепенно утрачивала самостоятельность и переходила в ведение государства. Как всякое явление культурной жизни пореволюционной России, процесс институционализации перевода проходил под влиянием двух тенденций: государственной и собственно литературной. Основные черты дела перевода, сложившиеся в эти годы, хорошо известны: социальная значимость перевода в связи с идеологическими и культурными потребностями страны, централизованное планирование и контроль государства, официальное признание труда переводчиков профессией, формирование принципов перевода и ориентация на них переводческого сообщества, общее повышение качества перевода, появление первых теоретических работ.

Феномен института перевода возник в 1920-е годы, конечно, не в одночасье, подготавливался трудом многих переводчиков и переводческих институций, которые стремились к профессионализации своего дела. Предреволюционные литературные объединения, в том числе и переводческие, традиционно создавались как профессиональные, в отличие от советских структур «общественного» типа. Все они характеризуются пониманием искусства как свободной, имманентно развивающейся духовной силы, неподвластной идеологическим велениям времени, общностью состава в социальном, образовательном и общекультурном плане, преемственностью традиций и поколений. Созданные «снизу», самими литераторами, все объединения на рубеже 1920–1930-х годов были закрыты или кардинально «реформированы» «сверху», волею партийно-государственного аппарата.

Секция переводчиков при Ленинградском отделе Всероссийского союза писателей (ЛО ВСП / ВССП; 1920–1932)[848], о которой пойдет речь, стала последней независимой институцией, пытавшейся самостоятельно, «снизу», решать проблемы своей профессии. История этой структуры воссоздается по документам, хранящимся в фондах Пушкинского Дома: ЛО Всероссийского союза писателей (ф. 291), ЛО Федерации объединений советских писателей (ф. 492), Ф. Сологуба (ф. 289), переводчицы А. В. Ганзен (ф. 702). Материалы секции сохранились не полностью, но все же позволяют обрисовать общую канву ее деятельности и постепенного огосударствления дела перевода.

Непосредственным предшественником секции можно считать Всероссийский профессиональный союз переводчиков, учрежденный в Петрограде в мае 1917 года и действовавший, по-видимому, до 1922 года[849]. Возглавляла организацию З. Н. Журавская[850], а после ее отъезда из Петрограда — З. А. Венгерова. Союз насчитывал около 200 членов и объединял переводчиков художественной литературы, научной и научно-технической. Задачи организации, как и всякой подобной структуры, заключались в содействии развитию литературного творчества, в данном случае — «повышению уровня переводной литературы», и «охране профессиональных интересов своих членов»[851]. Простая и ясная задача защиты профессиональных прав изначально оказалась чуждой самой сути нового большевистского государства, искоренявшего любую инициативу «снизу». Как известно, по классовому принципу литераторам и журналистам отказывалось в признании за писательством характера профессионального труда, что лишало их многих социально-бытовых льгот, предоставляемых другим, «полезным» профессиям. В Петрограде был даже издан специальный декрет об изъятии из наименования Союза переводчиков обозначения «профессиональный»[852], хотя в городе существовало множество профсоюзных организаций разного уровня и масштаба, от мелких разрозненных союзов оркестрантов и союзов рабочих сцены до крупной и влиятельной организации — Всероссийского союза работников искусств (Всерабис). В первые пореволюционные годы, когда система прямого руководства культурой еще не сложилась, литераторам иногда удавалось отстаивать свои приоритеты. На общем собрании Союза было решено переименовать организацию во «Всероссийское общество профессиональных переводчиков-литераторов», но наименование «профессиональный» изъять лишь в том случае, «если возникнут трудности при регистрации»[853]. Такое название сохранялось все последующие годы работы институции.

Общество выступило с рядом инициатив по координации дела перевода и признанию труда переводчика профессиональным занятием: были разработаны тарифные ставки, форма анкеты переводчика, создано бюро труда для распределения переводимой литературы, намечалась организация курсов новых языков и техники перевода и бюро по выписке иностранной литературы. Многие начинания переводческой институции пересекались с деятельностью основанного Горьким издательства «Всемирная литература» (1918–1924)[854], а такие широкомасштабные замыслы, как превращение ее в центр, «в котором могли бы быть сосредоточены все литературные сношения с заграницей»[855], составляли опасную альтернативу руководящей роли партии и не получали поддержки соответствующих инстанций. Общество не смогло оказать существенного влияния на организацию дела перевода, но стало первым опытом единения переводчиков на профессиональной основе.

Принципиально новый этап в развитии художественного перевода в России, как известно, связан с издательством «Всемирная литература», вокруг которого в годы пореволюционной разрухи и гражданской войны сплотился весь художественный мир Петрограда. Замысел Горького — дать новому массовому читателю свод знаний о мировой культуре, выпустив в свет книги всех времен и народов в новых или отредактированных переводах, — соответствовал культурно-просветительским задачам советского государства, и «Всемирная литература» с «буржуазным» составом переводчиков активно поддерживалась Наркомпросом. Впервые в истории переводческой практики в издательстве был введен штат профессиональных редакторов; выработаны основные принципы переводческой работы над прозой и стихом[856]; создан новый тип переводных изданий, снабженных историко-литературным предисловием и комментариями; для обучения молодых переводчиков открыта студия. Хотя «Всемирную литературу» нельзя назвать объединением в привычном смысле слова, фактически издательство выполняло функции, свойственные литературным организациям. Задачи, зафиксированные в их уставах, — «общение писателей, содействие развитию литературы и улучшению бытовых и правовых условий литературной деятельности»[857] — вполне могут быть отнесены и к коллективу издательства, являвшемуся своеобразной институцией литераторов- переводчиков.

Ликвидация «Всемирки» в конце 1924 года и послужила посылом для создания новой структуры — секции переводчиков при Ленинградском отделе Всероссийского союза писателей, объединявшего крупнейших литераторов и журналистов дореволюционного времени и новое поколение писателей, так называемых «попутчиков». В его задачу входило собирание всех литературных сил в крупную организацию, способную авторитетно представлять единую русскую литературу, хранить ее традиции и отстаивать интересы писателей в новых исторических условиях. В начале 1920-х годов Союз занимал активную антибольшевистскую позицию и до конца десятилетия являлся серьезным оппонентом официальной культурной политики, что и определило впоследствии судьбу организации.

Секция учреждена 2 декабря 1924 года на организационном собрании членов Союза, «занимающихся переводческой деятельностью», собственно переводчиков художественной литературы и писателей, обращавшихся к переводу наряду с оригинальным творчеством. Тогда же был выработан проект инструкции о деятельности секции (Приложение 1), создано бюро — Ф. Н. Латернер (председатель), А. В. Ганзен (товарищ председателя), К. М. Жихарева (секретарь); почетным председателем избран Ф. Сологуб, с марта 1924 до декабря 1927 года возглавлявший ленинградский Союз писателей. А. В. Ганзен и К. М. Жихарева состояли ранее в совете Всероссийского общества профессиональных переводчиков-литераторов. С марта 1926 до декабря 1927 года секцией руководил Сологуб; конкретные дела вела Ганзен (товарищ председателя). В этот период членами бюро были О. Н. Брошниовская (секретарь), К. М. Жихарева, Д. И. Выгодский; кандидатами — В. В. Гельмерсен, Д. М. Горфинкель. После кончины Сологуба секцию возглавила А. В. Ганзен и оставалась в этой должности до середины 1931 года. Товарищем председателя был избран Д. И. Выгодский, секретарем — К. М. Жихарева; члены бюро — Д. М. Горфинкель и Н. П. Мартынова; кандидаты — П. К. Губер и Е. Р. Руссатье-Руссат. В последующие годы в бюро входили также И. И. Гринберг, В. И. Равинский.

Первоначально секция объединяла литераторов-переводчиков, принадлежавших к поколению дореволюционной эпохи и по своему социальному составу, если следовать терминологии 1920-х годов, была «буржуазной». Все члены секции давно занимались переводом, состояли прежде во Всероссийском профессиональном союзе переводчиков, сотрудничали в издательстве «Всемирная литература» и имели опыт подготовки серьезных переводных изданий. Первый список включал 90 имен, в их числе — М. В. Ватсон, А. Л. Волынский, И. В. Вольфсон, А. Г. Горнфельд, Е. И. Замятин, В. А. Зоргенфрей, И. Я. Колубовский, М. Л. Лозинский, С. Ф. Ольденбург, А. А. Смирнов, Т. Л. Щепкина-Куперник. Впоследствии секция насчитывала около 120 человек и была самой многочисленной в Союзе, но в совместной работе, как неоднократно отмечало бюро, участвовала лишь треть состава. Попытки сократить численность, отказав в перерегистрации ряду переводчиков «ввиду проявленного значительным числом членов отсутствия активности»[858], не имели успеха; довольно скоро численность «сокращенной» секции достигала прежних размеров.

С самого начала секция вела традиционную для литературных объединений творческую работу. Ежемесячно устраивались литературные собрания, «субботники», с чтением и обсуждением новых переводов, докладами о творчестве зарубежных писателей и литературных течениях, обзорами современных новинок, юбилейными вечерами, посвященными иностранным писателям. Отдельные собрания посвящались теоретическим и практическим проблемам перевода. В ноябре 1925 года состоялся доклад Д. И. Выгодского «О технике перевода», в мае 1929 — доклад А. В. Федорова «Приемы и задачи художественного перевода». В помощь переводчикам под руководством Выгодского разрабатывался словарь синонимов (1926), оставшийся незавершенным; организована студия-мастерская для подготовки квалифицированных кадров (1929). Как видно из хроники «субботников» (Приложение XX), тематика заседаний не выходила за рамки чисто профессиональных интересов; злободневные социально-политические вопросы не затрагивались, что впоследствии инкриминировалось переводчикам как серьезное упущение.

Лишь однажды, когда в 1926 году в печати развернулась дискуссия о роли критики[859], секция выразила свое отношение к ограничению свободы творчества и внедрению социального заказа в жизнь литературы. На вечере памяти Г. Ибсена 22 мая Сологуб особо подчеркивал, что «Ибсен не принимает социальных заказов, а сам заказывает подобно Софоклу, Еврипиду и Сервантесу». Гизетти отмечал, что писатель «не был жрецом религии коллективизма, и всегда подымал голос во имя личной свободы»[860]. Апелляции к творчеству норвежского писателя, безусловно, проецировались на российскую литературную действительность. 21 мая и 4 июня в Союзе состоялись также диспуты о критике, на которых писатели «с удивительным единодушием», как отмечали пролетарские оппоненты, дали отпор претензиям официальной критики на контроль над литературой. Этот сплоченный демарш «представителей уничтоженных революцией классов, людей, совершенно неспособных к перерождению в революционном направлении»[861] вызвал в печати кампанию шельмования Союза писателей[862].

Сосредоточенность на проблемах литературы и внутренней жизни институции характерна для всего Союза писателей середины 1920-х годов, чему в немалой степени способствовала позиция его председателя. Сологуб, не принимавший большевистскую власть, надеялся так устроить внутрисоюзную жизнь, чтобы организация могла существовать без надзора и покровительства власти. «Он был сторонником строго замкнутой, профессиональной жизни Союза и не сочувствовал выходу на политическую арену», — вспоминал секретарь правления М. В. Борисоглебский[863]. Всей тактикой поведения, особенно в первые годы руководства Сологуба, организация демонстрировала индифферентность к событиям социально-политической жизни. Рапповская критика и характеризовала ленинградский Союз во главе с «внутренним эмигрантом» Сологубом как организацию, держащуюся «на традициях дореволюционной, „самостоятельной“, надклассовой, т. е. буржуазно-дворянской русской литературы», как «объединение носителей „тайны и веры“, не желающих стать под определенное классовое знамя в вопросах культуры»[864]. Сказанное в полной мере относится и к секции переводчиков.

Круг организационных проблем, которые пыталось решать бюро, непосредственно связан с постановкой дела перевода и положением переводчиков. Два противоположных фактора определяли статус перевода в этот период: постепенная централизация книжно-издательского дела в руках государства и беспорядочная политика издательств, работающих на коммерческой основе. Социально-политическая и культурная изолированность пореволюционной России, огосударствление закупочного аппарата существенно затруднили свободный доступ в страну иностранной литературы, особенно современной. С середины 1921 года импорт зарубежных изданий осуществлялся Центральной междуведомственной комиссией по закупке и распространению заграничной литературы (Коминолит)[865], самостоятельная выписка книг была запрещена. Учреждения и лица, получающие иностранную литературу в обход Коминолита, подлежали «законной ответственности». С передачей права закупки ведомствам, на средства из их собственных бюджетов «в пределах кредитов, ассигнованных по их сметам»[866], количество ввозимой литературы еще более сократилось. С конца 1928 года экспортно-импортная монополия перешла к акционерному обществу «Международная книга»[867].

Несмотря на резкое увеличение выпуска переводной литературы[868], обусловленное не столько внутренними интенциями литературного развития, сколько внешними социально-политическими обстоятельствами (культурно-просветительские задачи нового советского государства, деятельность многочисленных частных и кооперативных издательств[869] и наличие большой группы лиц, обратившихся к переводу в годы пореволюционной разрухи и цензурных запретов), многие переводчики оказались в положении безработных. «В данное время работы нет», — отмечала А. В. Ганзен в анкете Союза писателей[870]. Среди указанных в анкетах причин — отсутствие информации, трудности в получении книг из-за границы и заказов от издательств, цензурные запреты. В 1926 году в «портфеле» переводчицы И. И. Гринберг, например, были романы «Либусса» К. Шгернгейма и «Фабрика Бога» К. Чапека, запрещенные Гублитом[871].

При общем повышении уровня перевода, обеспечиваемом переводчиками-профессионалами и мастерами художественного слова, книжный рынок был переполнен недоброкачественной переводной литературой. Массовый размах приобрел выпуск адаптированной, приспособленной к нуждам неискушенного читателя иностранной классической литературы, простенькой беллетристики и книг с революционной и социально-значимой тематикой, не имеющих художественной ценности. «Тенденция идеологического утилитаризма» (выражение Л. Вайсенберга)[872] и качество подобных переводов, нередко создаваемых переводчиками невысокой квалификации, в жесткие издательские сроки, при низкой оплате труда переводчика, не считавшегося профессией, вызывали постоянные нарекания критики[873].

Издательства в коммерческих интересах широко практиковали перепечатку старых, «подредактированных» переводов. Такие издания зачастую выходили без указания имени переводчика и выплаты гонорара. Так, в середине 1924 года в московском частном издательстве Н. А. Столляра «Современные проблемы» вышла книга Х.-Р. Капабланки «Основы шахматной игры», являвшаяся перепечаткой перевода Д. М. Горфинкеля, изданного годом ранее Ленгизом. Правление Союза писателей неоднократно обсуждало такие инциденты, расценивая их как плагиат, «недопустимый с точки зрения литературной этики»[874]. В 1926 году издательство московской газеты «Гудок» перепечатало роман Ш. де Костера «Тиль Уленшпигель» в переводе А. Г. Горнфельда (Всемирная литература, 1920), не указав переводчика[875]. Широкую огласку в печати получила история с очередным переизданием этого романа в обработке О. Мандельштама (ЗИФ, 1928), представлявшей собой компиляцию перевода В. Н. Карякина (1916) и перевода Горнфельда[876].

На протяжении всего десятилетия остро ощущалась необходимость в координации работы переводчиков и изменении их профессионального статуса, что позволило бы сохранить жизненное пространство переводческой ниши. В первую очередь нужно было обеспечить переводчиков работой, изыскать способы получения иностранной литературы для перевода, особенно современной. Бюро секции неоднократно обращалось в соответствующие инстанции с ходатайствами о послаблениях в получении зарубежных изданий, библиографических журналов, каталогов книг иностранных издательств, о праве самостоятельной выписки книг из-за границы в счет получаемых гонораров (1928), о доступе в библиотеку Госиздата. Обсуждались меры по урегулированию взаимоотношений переводчиков с издательствами, разрабатывался проект типового договора; для устранения параллелизма в работе переводчиков было создано бюро труда, составлялась база данных о поступающей иностранной литературе и книгах, переводимых членами секции.

Порой выдвигались и весьма курьезные способы «добывания» книг. Предлагалось, в частности, организовать конкурс среди европейских писателей «с целью привлечения в Россию той литературы, которая не находит себе отклика за границей, и которая может оказаться желательной в России»[877]. Проект был признан утопичным. Планировалось также издание классики в форме особой «библиотеки иностранных романов», которая дала бы работу большому количеству переводчиков. Так как материалы секции сохранились не в полном объеме, трудно сказать, насколько успешны были эти начинания. Известен итог лишь двух ходатайств. В начале 1925 года удалось получить разрешение на просмотр книг в иностранном отделе Госиздата делегацией секции: Ф. Н. Латернер — просмотр французской литературы, Д. М. Горфинкель — английской и немецкой. Отрицательный результат имело ходатайство в Гублит (1926) об ускорении процесса получения выписываемых книг.

Проблема обеспеченности работой оставалась актуальной весь период существования секции. Общая реорганизация всей системы издательского дела непосредственно затронула интересы ленинградских переводчиков. С середины 1920-х годов Ленинград постепенно утрачивал самостоятельность в издании переводной литературы. В конце 1925 года ЛенГИЗ был присоединен к московскому Госиздату и стал его отделением (ЛенОТГИЗ)[878]. Через два года издательство «Прибой», крупнейшее после ЛенГИЗа по количеству выпускаемой продукции, в том числе переводной, вошло в состав ЛенОТГИЗа[879]. В результате этих преобразований сокращалось и количество заказов на перевод.

В 1926 году, когда секцию возглавил Сологуб, переводчики попытались учредить собственное кооперативное издательство «с целью предоставления работы членам секции и поддержки безработных товарищей»[880]. Активное участие в его организации принимал заведующий иностранным отделом ЛенГИЗа (ЛенОТГИЗа), член секции переводчиков А. Н. Горлин. «Сегодня я была у Ал<ександра> Ник<олаевича> Горлина. Настроение — пессимистическое, — информировала Сологуба секретарь секции Брошниовская. — Нашим планам суждено, по-видимому, оставаться и дальше только планами. Дело в том, что кредит нам может быть открыт, и в любом размере, но лишь при условии личной ответственности кого-либо из членов нашей кооперации. Сама же кооперация, как не обладающая никакими имущественными ценностями — машинами, книгами и пр<очее> — в данном случае во внимание принята быть не может. Ал<ександр> Ник<олаевич> полагает, что можно было бы скорее пристегнуться к какому-либо из существующих уже издательств, хотя мне лично думается — кому мы нужны? Во всяком случае, А<лександр> Н<иколаевич> хочет повидать еще одно лицо — издателя, фамилию которого он пока не называет, чтоб предложить ему подобный симбиоз. После этого свидания А<лександр> Н<иколаевич> сделает доклад бюро. Указать же срок, когда он в состоянии будет это выполнить, он пока затрудняется. Придется подождать»[881].

Замысел издательства совпал с общим бумажным кризисом в стране, кампанией за режим экономии и сокращением издательских планов[882]. Характеризуя положение дел, Брошниовская в очередной раз писала Сологубу: «Вчера я вновь побывала у Ал<ександра> Ник<олаевича> Горлина. Его мнение — в настоящий момент предпринять что-либо невозможно. Общий издательский кризис. „Прибой“ ликвидируется, заведующий его иностранн<ым> отделом переходит служить в Госиздат. В Госиздате происходит сокращение штатов. Денег там не платят, вследствие чего авторы не представляют рукописей, а держат их у себя до лучших времен. <…> Работы нет»[883]. «По соображениям коммерческого характера» вышестоящие инстанции соглашались лишь на учреждение издательства смешанного типа, с изданием как переводной, так и оригинальной русской литературы, и руководству секции пришлось отказаться от этой затеи[884]. Вряд ли, однако, «коммерческие причины» сыграли решающую роль. Государство просто не допускало монополию «на литературно-издательское дело какой-либо группы или литературной организации»[885], и в отношении «бывших» литераторов это постановление неукоснительно соблюдалось. Всероссийскому союзу писателей за всю историю существования также не удалось учредить собственное издательство или печатный орган, хотя, как мы знаем, пролетарские и пролетарско-колхозные организации, проводившие в литературе линию партии, имели свои журналы.

В том же году было задумано учреждение на основе секции самостоятельного Ленинградского Общества переводчиков-литераторов «с целью создания кадра квалифицированных переводчиков»[886]. В инициативную группу вошли А. М. Аничкова, О. Н. Брошниовская, Д. И. Выгодский, А. В. Ганзен, А. А. Гизетти, А. Н. Горлин, Д. М. Горфинкель, К. М. Жихарева, Р. В. Иванов-Разумник, В. Д. Комарова, С. П. Кублицкая-Пиоттух, Н. О. Лернер, М. Л. Лозинский, Ф. Сологуб, К. И. Чуковский. Общество мыслилось широко, как структура, координирующая переводческую деятельность, и школа подготовки квалифицированных кадров. К участию в нем планировалось привлечь лиц, занимающихся переводом литературы научной, научно-популярной и научно-технической. Программные документы Общества — устав (Приложение IV), инструкция о порядке приема (Приложение V), инструкция для квалификационной комиссии (Приложение VI) — отражают сложившееся к этому времени осознание художественного перевода как особого вида деятельности, требующего не только знания иностранного языка, но и разносторонней филологической подготовки и квалификации. Было избрано временное правление — Ганзен, Горлин, Лернер (председатель), Брошниовская, Выгодский (кандидаты), и весьма представительная квалификационная (приемная) комиссия — Сологуб, Лернер, Ганзен, Горлин, Лозинский, К. Чуковский, Выгодский. Это начинание секции, как и многие другие, оказалось нерезультативным: в начале 1927 года Административный отдел Губисполкома отказал в учреждении Общества.

К концу десятилетия, в связи с политикой централизации и типизации издательств[887], ситуация с изданием переводной литературы в Ленинграде еще более осложнилась. Ее выпуск планировалось сосредоточить в Москве; отдел иностранной литературы ЛенОТГИЗа переводился в московский Госиздат, а издание современной русской и иностранной литературы с 1929 года полностью перешло в ведение московского издательства «Земля и фабрика» (ЗИФ)[888]. Положение ленинградских переводчиков, оказавшихся перед очередной серьезной угрозой безработицы, охарактеризовано в ходатайствах секции в Госиздат (Приложение VII) и ЗИФ (Приложение VIII) о сохранении в Ленинграде отдела иностранной литературы и дальнейшем предоставлении работы ленинградским переводчикам. Сведений об ответах на эти ходатайства в архиве нет.

Руководство секции неоднократно поднимало вопрос о социальном статусе переводчиков и признании их труда профессией. Однако добиться приема секции in corpore во Всероссийский профессиональный союз работников просвещения (для этой цели в 1925 году был составлен список секции с указанием членства в профорганизации; Приложение II) или Всероссийский профессиональный союз работников полиграфического производства так и не удалось. Члены секции состояли в профсоюзных организациях в индивидуальном порядке, как прозаики, поэты, критики, но не как переводчики.

В конце 1920-х годов в печати все чаще появлялись критические статьи о низком уровне переводной литературы, и ленинградская секция собиралась начать кампанию в защиту переводчиков. Дискуссию планировалось открыть статьей Л. Вайсенберга «Переводная литература в Советской России за 10 лет», но, как отмечалось в отчете бюро, она оказалась напечатанной «в сильно сокращенном виде»[889], и от задуманного отказались. Опубликованный вариант статьи, действительно, выглядит усеченным во второй своей части, где речь идет о неблаговидной роли критики в освещении переводной литературы. Вероятно, цензурные препятствия и послужили серьезным основанием для отказа секции от публичного выступления. В начале следующего, 1929 года бюро, обсуждая меры «к реабилитации переводчиков в связи с огульными нападками на них в печати»[890], ограничилось внутрисекционными мероприятиями. Членам секции поручалось рецензирование и обсуждение на заседаниях выходящих переводов, выявление недобросовестных и неквалифицированных переводчиков, но итоги этой работы неизвестны.

А. В. Федоров писал впоследствии, что секции переводчиков 1920-х гг. жизнь вели «малозаметную, собрания их бывали немноголюдны и посвящались мало волнующим темам. Большие принципиальные вопросы не ставились, широкие дискуссии не возникли»[891]. Сплошное прочтение документов секции этого периода, действительно, оставляет впечатление тотальной нереализованности замыслов, главным образом, по идеологическим и финансово-экономическим причинам. Не последнюю роль сыграла, вероятно, и осторожная тактика поведения, которой придерживалась секция, стараясь не привлекать пристального внимания власти. Художественный перевод, как и детская литература, еще оставался той сферой, в которой писатель мог существовать без излишней оглядки на идеологию и цензуру. Сохранение «своего» жизненного пространства составляло для руководства секции задачу, может быть, более важную, нежели разрешение проблем дела перевода. Такая позиция прочитывается во многих документах. Категоричные постановления бюро по насущным вопросам («требовать», «настаивать», «добиваться») по выяснении обстоятельств нередко сменялись неуверенно-растерянными решениями («отложить», «подождать», «отказаться»).

Перелом в положении перевода и переводчиков, изменивший и судьбу секции Союза писателей, произошел на рубеже 1920–1930-х годов. Импульсом послужила статья О. Мандельштама в газете «Известия»[892], инициировавшая дискуссию о недостатках в организации и практике художественного перевода[893]. Перевод впервые рассматривался в статье как дело социально-общественной значимости, нуждающееся в «коренной перестройке», осуществить которую должна Федерация объединений советских писателей (ФОСП)[894]. На состоявшемся 16 апреля 1929 года совещании переводчиков Москвы с представителями издательств ГИЗ, ЗИФ, «Федерация» положение с изданием иностранной литературы было признано «неудовлетворительным во всех отношениях», создано бюро для выработки конкретных мер по урегулированию всей системы выпуска переводной литературы, в состав которого вошел и Мандельштам[895].

В ходе последующих обсуждений было предложено объединить переводчиков всех литературных организаций, входящих в ФОСП, и переводчиков-одиночек в особой ассоциации при ФОСП и предоставить им профессиональные права[896]. Причем статус профессии (а вместе с ним и ряд льгот) переводчики получали лишь при условии перехода в ведение ФОСП.

Помимо очевидной цели — организационного упорядочения переводческой деятельности — подобным объединением достигался и ряд других. Изъятие большой группы переводчиков из «попутнического» Союза писателей влекло за собой ослабление «неудобной» для власти организации. Переводчики, основная масса которых принадлежала к «остаткам эксплуататорских классов», попадали под идейное руководство и контроль деятелей пролетарской литературы, входивших в руководство Федерации. ФОСП, к тому же, обладала тогда профсоюзными функциями и являлась действенным рычагом экономического влияния на писательскую среду. Сама Федерация получала первую собственную творческую структуру, состоявшую из представителей разных организаций. В ноябре 1930 года при ЛО ФОСП была создана секция писателей-краеведов, вобравшая вскоре в свой состав секцию писателей-краеведов Союза писателей. Виртуальная ФОСП постепенно превращалась в реальную модель будущего единого Союза писателей. В конце мая 1929 года исполбюро московской ФОСП, не дожидаясь прояснения вопроса о профсоюзном цензе переводчиков, уже решило объединить всех переводчиков, а в июне обсуждалось учреждение секции при ФОСП[897]. Ленинградская Федерация первоначально занимала иную позицию и рассматривала прием в профсоюз как самостоятельную проблему, не связывая ее с разрушением сложившейся институции переводчиков Союза писателей.

Всероссийский союз писателей, с его многообразием творческих индивидуальностей и независимой позицией, на протяжении всего десятилетия был основным препятствием на пути создания утилитарной «советской» литературы и ее перехода в ведение государства. Против этой организации, единственной из всех существовавших, была направлена разгромная кампания 1929 года («дело Пильняка и Замятина»)[898], в результате которой под видом реорганизации была коренным образом изменена его первоначальная программа и принята новая общественно-политическая платформа, обозначившая переход к «союзничеству». Вывод переводчиков из Союза писателей приурочили к реформированию Союза, и в сентябре 1929 года московская секция перешла в ведение ФОСП[899]. Ленинградскому отделу предстояло осуществить эту акцию в ходе перерегистрации, «чистки» членов Союза, что означало потерю трети состава. На 1 июля 1929 года в Союзе числилось 358 человек, в секции переводчиков — около 120.

В течение нескольких месяцев ленинградские переводчики пытались сохранить секцию в родственной им организации. Резолюция секции с протестом против выделения из Союза (Приложение IX) обсуждалась на общем собрании писателей 13 октября 1929 года наряду с такими важными вопросами, как реорганизация и «дело Замятина». Поясняя позицию правления, М. Э. Козаков доказывал делегации коммунистов-рапповцев (Л. Л. Авербах, Ю. Н. Либединский, А. А. Фадеев), что «в Ленинграде переводчики теснее связаны с С<оюзом> п<исателей>, чем в Москве»[900]. Вопреки указаниям сверху, ленинградские писатели сочли «выделение переводчиков-литераторов из Союза писателей нецелесообразным»[901]; комиссия Союза по перерегистрации получила наказ сохранить секцию в Союзе.

Почти до конца года ситуация утрясалась между правлениями московского и ленинградского отделов Союза. В Москве настойчиво требовали убедить переводчиков, что «образование особой секции <…> дает им право вхождения в профсоюз» и «выход из членов Союза дает им ряд прав, которых, находясь в Союзе, они не имеют»[902]. В виде исключения предлагалось сохранить в Союзе высококвалифицированных переводчиков. Ленинградское правление оставило вопрос открытым «до тех пор, пока подобное выделение не будет твердо гарантировать за ними <переводчиками. — Т. К.> сохранения всех профессиональных прав»[903].

В сентябре — ноябре перерегистрация ленинградских переводчиков проводилась на общих основаниях, по единому списку членов Союза. «Ввиду неактивности» были исключены переводчики В. А. Бонди, З. И. Быкова, А. И. Гессен, И. В. Вольфсон, Б. Н. Дубровская, вскоре восстановленные (кроме А. И. Гессена). В привычном режиме продолжалась и работа секции. Было избрано новое бюро: Ганзен (председатель), Выгодский (товарищ председателя), Брошниовская (секретарь), Горлин, Губер, Лозинский, Руссатье; выработан перспективный план. Лишь в конце ноября 1929 года, когда в ЛО ФОСП уже была создана квалификационная комиссия для приема в секцию переводчиков ФОСП (Выгодский, Ганзен, Губер, В. П. Друзин), правление Союза писателей решилось на отдельную перерегистрацию переводчиков, но их окончательное выделение из Союза вновь отложило «до рассмотрения <…> на заседании объединенного президиума»[904].

В начале декабря квалификационная комиссия секции (Выгодский, Ганзен, Горлин, Губер, Лозинский, Смирнов) перерегистрировала 109 человек. 8 членов секции (Ю. Л. Балинская, М. Л. Биншток, Ю. П. Громаковская, О. М. Рундальцева, В. П. Суворова, М. А. Темирова-Щербакова, Л. П. Турба, И. С. Шапиро) были исключены «ввиду того, что их переводческая деятельность давно уже утратила профессиональный характер»[905]. В ходе третьей перерегистрации, уже комиссией Союза, была выделена группа высококвалифицированных переводчиков, образовавших секцию иностранной литературы Союза писателей (Приложение X); остальные с 1 февраля 1930 года переведены в ассоциацию при ФОСП (Приложение XI). Часть переводчиков, выделенных в ФОСП (Т. П. Левицкая-Ден, O. K. Буланова-Трубникова, Г. И. Гордон, Е. М. Шаврова-Юст и др.), опротестовала решение комиссии и перешла в другие секции Союза писателей.

С переходом в ведение ФОСП завершилась история секции как самостоятельной творческой институции.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.