Кавалер приглашает дам

Кавалер приглашает дам

14. Женская проза «нулевых»: Рассказы / Составитель Захар Прилепин. М.: Астрель

О германском императоре Вильгельме II, любившем быть в центре внимания, современники шутили: мол, наш кайзер хочет быть на всех свадьбах — женихом, на всех именинах — новорожденным, а на всех похоронах — покойником. Самодержцу, однако, далеко до нашего прозаика, публициста, журналиста, биографа, редактора (и что-то еще я наверняка забыл) Захара Прилепина. Он повсюду. В глянцевых изданиях умеренно брутален, в шершавых — сдержанно-гламурен. В демократических СМИ поругивает правительство, в шовинистических — клеймит граждан либеральной национальности и рвет на груди тельняшку за Иосифа Виссарионовича. Ну а если на Землю заявятся медузообразные инопланетяне и начнут издавать кулинарную газету, то через пару недель Прилепин там будет вести колонку, рассказывая о преимуществах какого-нибудь питательного клейстера перед котлетами с макаронами…

Однако мы сейчас не о пришельцах, а, наоборот, о женщинах. В новом сборнике прозы, составленном Захаром П., читателя может смутить само название и первая же строчка в аннотации: «Имена этих женщин на слуху, о них пишут и спорят, их произведения входят в шортлисты главных литературных премий». Что в этом предложении сразу режет глаз? Снисходительное слово «женщины». Как будто авторы книги не вошли в литературу благодаря своим способностям, а были в нее приняты по негласной «женской квоте» — как во времена СССР формировали парткомы и профкомы. Между тем Парнас — не троллейбус, где зарезервированы места для пассажиров с детьми и инвалидов. Едва только авторов начинают группировать по внелитературным свойствам, словесность отступает на второй план. По мнению критика Натальи Ивановой, литература не бывает «мужской» или «женской», а бывает талантливой или бездарной, и попытки развести писателей, как в душевых или туалетных кабинках, под литеры «М» и «Ж» бессмысленны.

Но у Прилепина, конечно, логика другая: раз уж он некоторое время назад составил сборник современной прозы и все десять его участников, по стечению обстоятельств, оказались на букву «М», надо сделать реверанс и второй половине человечества. Мне, мол, не жалко, бабоньки. Пусть ваших будет даже на четыре штуки больше, пользуйтесь.

Некоторые, кстати, и пользуются, и оправдывают ожидания. О чем следует писать женщине? Конечно, о сексе. Пожалуйста. «Он лизал ее грудь, она держала в руке его член, сухой и горячий». «Он провел пальцами по ее промежности, а затем всунул в нее член». «Надежда орала, пока он насаживал ее на себя» («Однажды в Америке» Анны Козловой). Другая подходящая тема — тяжкая доля толстой бабы-кошелки, которая «из уродливого переростка превратилась в самую обычную конторскую тетку в вечной твидовой юбке и захватанных пальцами круглых очках» («Бедная Антуанетточка» Марины Степновой). Или, как вариант, страдания женщины, которая не может иметь детей («Вариант нормы» Анны Андроновой). В конце концов, можно писать о нудных мужиках, которые и Бога-то правильного найти не умеют, — и это в тему («Новомученик Родион» Василины Орловой).

Впрочем, порой содержимое сборника сопротивляется разделению на «М» и «Ж»: тематика удачных рассказов (их очень мало) — не «женская», а, условно говоря, общечеловеческая. Ирина Богатырева предлагает читателям почти безыскусную историю о том, как на крошечном волжском островке в первый день августовского путча застряли папа с маленькой больной дочкой: лекарств нет, врачей нет, новостей нет, а есть только ощущение абсолютной безнадеги («Вернуться в Итаку»). Алиса Ганиева пишет о том, как на Кавказе тонка грань между мирной жизнью и мутным ужасом перманентной войны: обычные люди сидят в комнате, неторопливо выпивают, беседуют о пустяках, смеются, и вдруг все эти бытовые пустяки набухают кошмаром — и хрупкий мир разбивается вдребезги («Вечер превращается в ночь»). У Майи Кучерской в рассказе «Фотография» судьба персонажей старого фотоснимка оказывается мартирологом. Огромное семейство рассыпалось в прах: дед-священник умер в 1918-м, когда разрушали его храм; дядя, принявший постриг, сгинул на Соловках в 1937-м, другой дядя стал сначала большевиком, но не смог стрелять в своих и сам был расстрелян; третий дядя погиб в отечественную во время бомбежки…

В этих и им подобных рассказах нет и следа того, что чувствительный Гете назвал Ewig-Weibliche (вечно женственное), а сердитый Бердяев перевел — хотя и по другому поводу — как «вечно бабье». Так при чем здесь половая принадлежность авторов? Зачем делать акцент на слове «женский»? Ну-ка назовите заведующую редакцией «Астрели» Елену Шубину не «опытным редактором», а «опытной женщиной-редактором» — и вы почувствуете, как отчаянно сопротивляется русский язык. Понятно, зачем «мужчинистый» Прилепин затеял гендерное гетто — с него-то станется. Но вы, дамы дорогие, какого черта согласились тут напечататься и попались в западню? Вы женщины-писатели или просто писатели?

Данный текст является ознакомительным фрагментом.