«Бесы» • Блеск и нищета русских революционеров

«Бесы»

Блеск и нищета русских революционеров

Из всех романов Достоевского «Бесы» в наибольшей степени воспринимались и воспринимаются современниками и потомками как роман-предупреждение, роман-пророчество. Опубликованный в журнале «Русский вестник» в 1871 году и в конце 1872 года, роман «Бесы» написан «о грядущем, скорее о нашем времени, чем о том времени», — утверждал Н. А. Бердяев в «Русской идее» уже в середине XX века, после Второй мировой войны, после холокоста и ГУЛАГа, после миллионов убитых только за принадлежность к тому или иному народу и религии или за политические убеждения.

Действительно, тем, кто пережил революцию в России, ужасы двух мировых войн, холокост, «Бесы» казались актуальнейшим произведением. Не случайно мировую известность приобрела инсценировка романа Достоевского Альбером Камю под названием «Одержимые», премьера которой состоялась 30 января 1959 года в парижском театре «Антуан». Композиционным центром спектакля стала «Исповедь Ставрогина». Уже в дневнике 1947 года, в период работы над пьесой «Праведники», Камю отмечал: «Духовный коммунизм Достоевского — моральная ответственность всех». А в день премьеры «Одержимых» французский писатель заявил: «Я старался только проследить глубинное движение книги и подняться вместе с ней от сатирической комедии к драме и к трагедии… В остальном же мы пытались среди этого жуткого, суетного, полного скандалов и насилия мира не потерять ту нить сострадания и милосердия, которые делают мир Достоевского близким каждому из нас».

Сам Достоевский тоже порой хотел заглянуть в будущее, но оно получалось уж больно мрачным. Уже после «Бесов», в планах к роману «Подросток» Достоевский сделал запись: «Фантастическая поэма-роман: будущее общество, коммуна, восстание в Париже, победа, 200 миллионов голов-.» Но он еще верил, что Россию минует чаша сия.

Еще продолжая работу над четвертой частью «Идиота», 11 (23) декабря 1868 года Достоевский писал из Флоренции поэту А. Н. Майкову: «Здесь же у меня на уме теперь: 1) огромный роман, название ему „Атеизм“ (ради Бога, между нами), но прежде чем приняться за который мне нужно прочесть чуть не целую библиотеку атеистов, католиков и православных. Он поспеет, даже при полном обеспечении в работе, не раньше как через два года. Лицо есть: русский человек нашего общества, и в летах, не очень образованный, но и не необразованный, не без чинов, — вдруг, уже в летах, теряет веру в Бога. Всю жизнь он занимался одной только службой, из колеи не выходил и до 45 лет ничем не отличался. (Разгадка психологическая: глубокое чувство, человек и русский народ). Потеря веры в Бога действует на него колоссально. (Собственно — действие в романе, обстановка — очень большие.) Он шныряет по новым поколениям, по атеистам, по славянам и европейцам, по русским изуверам и пустынножителям, по священникам; сильно, между прочим, попадается на крючок иезуиту, пропагатору, поляку; спускается от него в глубину хлыстовщины — и под конец обретает и Христа и русскую землю, русского Христа и русского Бога. (Ради Бога, не говорите никому; а для меня так — написать этот последний роман, да хоть бы и умереть — весь выскажусь…)»

А еще 18 февраля (1 марта) 1868 года Достоевский писал Майкову: «И вообще, все понятия нравственные и цели русских — выше европейского мира. У нас больше непосредственной и благородной веры в добро как в христианство, а не как в буржуазное разрешение задачи о комфорте. Всему миру готовится великое обновление через русскую мысль (которая плотно спаяна с православием…), и это совершится в какое-нибудь столетие — вот моя страстная вера».

Достоевский также писал, что приступить к осуществлению нового замысла сможет лишь после того, как освободится от долгов и будет иметь хотя бы необходимые средства для жизни. «„Атеизм“ на продажу не потащу (а о католицизме и об иезуите у меня есть что сказать сравнительно с православием)», — патетически восклицал писатель.

К теме «Атеизма» Достоевский вернулся в письме к С А Ивановой из Флоренции от 25 января (6 февраля) 1869 года, через неделю после отправки в Россию последних двух глав «Идиота»: «Теперь у меня в голове мысль огромного романа, который во всяком случае, даже и при неудаче моей, должен иметь эффект, — собственно по своей теме. Тема — Атеизм. (Это не обличение современных убеждений, это другое и — поэма настоящая.) Это поневоле должно завлечь читателя. Требует большого изучения предварительно. Два-три лица ужасно хорошо сложились у меня в голове, между прочим, католического энтузиаста-священника (вроде St Fran?ois Xavier)».

Достоевский упомянул миссионера, проповедника христианства на Дальнем Востоке и одного из сотрудников основателя ордена иезуитов Игнатия Лойолы Франциска Ксаверия (1506–1552), канонизированного католической церковью.

«Атеизм» стал своеобразным продолжением дискуссии о русском человеке и его метаниях, об атеизме и католицизме, которую ведет князь Мышкин с публикой, собравшейся в доме у Епанчиных:

«…Католичество римское даже хуже самого атеизма, таково мое мнение!.. Атеизм только проповедует нуль, а католицизм идет дальше: он искаженного Христа проповедует, им же оболганного и поруганного, Христа противоположного! Он антихриста проповедует, клянусь вам, уверяю вас!.. Папа захватил землю, земной престол и взял меч; с тех пор все так и идет, только к мечу прибавили ложь, пронырство, обман, фанатизм, суеверие, злодейство, играли самыми святыми, правдивыми, простодушными, пламенными чувствами народа, все, все променяли за деньги, за низкую земную власть. И это не учение антихристово?! Как же было не выйти от них атеизму?..

Вы вот дивитесь на Павлищева, вы все приписываете его сумасшествию или доброте, но это не так! И не нас одних, а всю Европу дивит в таких случаях русская страстность наша: у нас коль в католичество перейдет, то уж непременно иезуитом станет, да еще из самых подземных; коль атеистом станет, то непременно начнет требовать искоренения веры в Бога насилием, то есть, стало быть, и мечом!.. Не из одного ведь тщеславия, не все ведь от одних скверных, тщеславных чувств происходят русские атеисты и русские иезуиты, а и из боли духовной, из жажды духовной, из тоски по высшему делу, по крепкому берегу, по родине, в которую веровать перестали, потому что никогда ее и не знали! Атеистом же так легко сделаться русскому человеку, легче, чем всем остальным во всем мире! И наши не просто становятся атеистами, а непременно уверуют в атеизм, как бы в новую веру, никак и не замечая, что уверовали в нуль. Такова наша жажда!.. Ведь подумать только, что у нас образованнейшие люди в хлыстовщину даже пускались…»

Об «Атеизме» писатель упоминал еще несколько раз (в письмах к тому же А. Н. Майкову и племяннице С. А. Ивановой), но из-за подготовки «Идиота» к отдельному изданию отложил осуществление этого замысла. Достоевский собирался писать «Атеизм» в России, чтобы наполнить его новыми впечатлениями от русской жизни.

К лету 1869 года «Атеизм» превратился в «Житие Великого грешника», из которого, в свою очередь, в конце концов получились «Бесы» и «Братья Карамазовы».

Первая запись к «Житию великого грешника» была сделана Достоевским 19 (31) июля 1869 года: «Детство. Дети и отцы, интрига, заговоры детей, поступление в пансион и проч.». Можно предположить, что писатель задумал, цикл романов и повестей на тему «Атеизма», начав с Детства героев.

«…Через три дня сажусь за роман в „Русский вестник“, — писал Достоевский А. Н. Майкову 7 (19) декабря. — И не думайте, что я блины пеку: как бы ни вышло скверно и гадко то, что я напишу, но мысль романа и работа его — все-таки мне-то, бедному, то есть автору, дороже всего на свете! Это не блин, а самая дорогая для меня идея и давнишняя. Разумеется, испакощу, но что же делать!»

Начальной точкой творческой истории будущих собственно «Бесов» можно признать недатированный план романа «Зависть». Его заглавие определено взаимоотношениями двух главных действующих лиц — Князя А, Б. и Учителя («… между ними легла зависть и ненависть»). В блестящем, гордом, мстительном и завистливом Князе, не лишенном, однако, благородства и великодушия, уже проступают черты Ставрогина, а Учитель своей нравственной красотой напоминает Шатова.

Совпадают также некоторые сюжетные коллизии «Зависти» и возникших позднее черновых планов к «Бесам» (личное соперничество между Князем А. Б. и Учителем; сложные отношения Князя с двумя женщинами — Воспитанницей и Красавицей; влюбленный в Красавицу капитан, пишущий нелепые стихи; мотив пощечины и самоубийства героя).

Достоевский остро ощущает недостаток подлинного трагизма в задуманном им романе. Он записывает во второй половине февраля 1870 года: «Где же трагизм?», далее следует перечень трагических моментов и ситуаций в романе: «КНЯЗЬ ВЛЮБЛЕН БЕЗНАДЕЖНО И ОТЧАЯННО (до преступления) (здесь трагизм, и в том трагизм, что новые люди). Воспитанница влюблена в Ш(атова), который женат (… лицо трагическое и высокохристианское). Князь ненавидит все и всех и под конец сходится с Нечаев(ым) чтоб убить Ш(атова)».

В последних февральских записях 1870 года образ Князя становится еще более загадочным и сложным. Теперь он — смесь умудренного скептика, Дон-Жуана и «изящного Ноздрева». А в записи от 7 марта н. ст. 1870 года Князь (будущий Ставрогин) рисуется как «развратнейший человек и высокомерный аристократ», враг освобождения крестьян. Он, подобно Раскольникову, человек идеи, которая, «уже раз поселившись в натуре», требует «и немедленного приложения к делу». Далее повторяются уже известные из предыдущих набросков черты характеристики Князя (он возвращается в город с твердым намерением стать «новым человеком», собирается отказаться от наследства и жениться на Воспитаннице, «ищет укрепиться в убеждениях» у Шатова, Голубова (героя, реальным прототипом такого героя становится крестьянин-старообрядец Константин Ефимович Голубов, а в окончательном тексте романа это — старец Тихон) и Нечаева, наконец, «укрепляется в идеях Голубова», суть которых — «смирение и самообладание и что Бог и царство небесное внутри нас, в самообладании, и свобода тут же» и т. д. В итоге получается, что Князь не имеет «особенных идей». Он осознал свою оторванность от почвы и хочет стать новым человеком. «Льнет к Голубову». Неожиданно застреливается. В предсмертном письме следующим образом мотивирует самоубийство: «Я открыл глаза и слишком много увидел и — не вынес, что мы без почвы».

Многие будущие идеи и «Бесов» вышли из «Идиота». Так, проходимец Лукьян Тимофеевич Лебедев убеждает князя Мышкина насчет опасности крайних нигилистов, будущих «бесов», готовых от словесного отрицания самодержавия и религии перейти к делу: «Нигилисты все-таки иногда народ сведущий, даже ученый, а эти — дальше пошли-с, потому что прежде всего деловые-с. Это собственно некоторое последствие нигилизма, но не прямым путем, а понаслышке и косвенно, и не в статейке какой-нибудь журнальной заявляют себя, а уж прямо на деле-С; не о бессмысленности, например, какого-нибудь там Пушкина дело идет, и не насчет, например, необходимости распадения на части России; нет-с, а теперь уже считается прямо за право, что если очень чего-нибудь захочется, то уж ни пред какими преградами не останавливаться, хотя бы пришлось укокошить при этом восемь персон-с. Но, князь, я все-таки вам не советовал бы…»

В данном случае Достоевский ссылался на одно из утопических положений прокламации «Молодая Россия» (1862), составленной П. Г. Зайчневским. Вслед за Михаилом Александром Бакуниным (1814–1876), послужившим главным прототипом Ставрогина, он представлял себе будущее устройство России как федеративную республику или союз областей, состоящий из земледельческих самоуправляемых общин: «Мы требуем изменения современного деспотического правления в республиканско-федеративный союз областей, причем вся власть должна перейти в руки национального и областных собраний. На сколько областей распадется земля русская, какая губерния войдет в состав какой области — этого мы не знаем: само народонаселение должно решить этот вопрос». То, что осуждающая революционеров сентенция вложена в уста явно несимпатичного персонажа, не делает эту мысль менее достоевской.

Вероятно, эта брошюра отразилась и в темах разговоров на вечерах у генеральши Саврогиной: «Говорили об уничтожении цензуры и буквы ъ, о замещении русских букв латинскими, о вчерашней ссылке такого-то, о каком-то скандале в Пассаже, о полезности раздробления России по народностям с вольною федеративною связью, об уничтожении армии и флота, о восстановлении Польши по Днепр, о крестьянской реформе и прокламациях, об уничтожении наследства, семейства, детей и священников, о правах женщины, о доме Краевского, которого никто и никогда не мог простить господину Краевскому, и пр. и пр. Ясно было, что в этом сброде новых людей много мошенников, но несомненно было, что много и честных, весьма даже привлекательных лиц, несмотря на некоторые все-таки удивительные оттенки. Честные были гораздо непонятнее бесчестных и грубых; но неизвестно было, кто у кого в руках».

«Прокламация Зайчневского» звала к новой пугачевщине, даже в случае, если придется «пролить втрое больше крови, чем пролито якобинцами в 90-х годах!» Она требовала уничтожения рода Романовых, власти помещиков, чиновничества. Как возможное условие революции рассматривалась неудачная для России война: «Начнется война, потребуются рекруты, произведутся займы, и Россия дойдет до банкротства. Тут-то и вспыхнет восстание, для которого достаточно будет незначительного повода!»

Зайчневский был противником брака, «как явления в высшей степени безнравственного и немыслимого при полном равенстве полов», и семьи, само существование которой, по его мнению, препятствует развитию человека, поскольку лучше воспитываться в коммуне и содержаться за счет общества.

Письмо к А. Н. Майкову от 25 марта (6 апреля) 1870 года дает наиболее подробное, целостное изложение всего замысла «Жития», как он вырисовывался перед Достоевским в это время: «…в „Зарю“ я обещаю вещь хорошую и хочу сделать хорошо. Эта вещь в „Зарю“ уже два года как зреет в моей голове. Это та самая идея, об которой я Вам уже писал. Это будет мой последний роман. Объемом в „Войну и мир“, и идею Вы бы похвалили — сколько я по крайней мере соображаюсь с нашими прежними разговорами с Вами. Этот роман будет состоять из пяти больших повестей (листов 15 в каждой; в 2 года план у меня весь созрел). Повести совершенно отдельны одна от другой, так что их можно даже пускать в продажу отдельно. Первую повесть я и назначаю Кашпиреву. Тут действие еще в сороковых годах. (Общее название романа есть: Житие Великого грешника, но каждая повесть будет носить название отдельно.) Главный вопрос, который проведется во всех частях, — тот самый, которым я мучился сознательно и бессознательно всю мою жизнь, — существование Божие. Герой в продолжение жизни то атеист, то верующий, то фанатик и сектатор, то опять атеист. 2-я повесть будет происходить в монастыре. На эту 2-ю повесть я возложил все мои надежды. Может быть, скажут наконец, что не все писал пустяки. Вам одному исповедуюсь, Аполлон Николаевич: хочу выставить во 2-й повести главной фигурой Тихона Задонского, конечно под другим именем, но тоже архиерей, будет проживать в монастыре, на спокое. 13-летний мальчик, участвовавший в совершении уголовного преступления, развитый и развращенный (я этот тип знаю), будущий герой всего романа, посажен в монастырь родителями (круг наш, образованный) и для обучения. Волчонок и нигилист-ребенок сходится с Тихоном (Вы ведь знаете характер и все лицо Тихона). Тут же в монастыре посажу Чаадаева (конечно, под другим тоже именем). Почему Чаадаеву не просидеть года в монастыре? Предположите, что Чаадаев после первой статьи, за которую его свидетельствовали доктора каждую неделю, не утерпел и напечатал, напр, за границей, на французском языке, брошюру, — очень и могло бы быть, что за это его на год отправили бы посидеть в монастырь. Ради Бога, не передавайте никому содержание этой второй части… Я вам исповедуюсь. Для других пусть это гроша не стоит, но для меня — сокровище. Не говорите же про Тихона. Я написал о монастыре Страхову, но про Тихона не писал. К Чаадаеву могут приехать в гости и другие, Белинский, например, Грановский, Пушкин даже. (Ведь у меня же не Чаадаев, я только в роман беру этот тип.) В монастыре есть и Павел Прусский, есть и Голубов, и инок Парфений. (В этом мире я знаток и монастырь русский знаю с детства.) Но главное, Тихон и мальчик… Авось выведу величавую, положительную, святую фигуру. Это уж не Костанжогло-с и не немец (забыл фамилию) в „Обломове“ (речь идет о Штольце. — Б. С.) („Почем мы знаем: может быть, именно Тихон-то и составляет наш русский положительный тип, который ищет наша литература, а не Лаврецкий, не Чичиков, не Рахметов и проч“. Приписка Достоевского к письму. — Б. С.); и не Лопуховы, не Рахметовы. (Два последние — герои романа „Что делать?“.)

Правда, я ничего не создам, я только выставлю действительного Тихона, которого я принял в свое сердце давно с восторгом. Но я сочту, если удастся, и это для себя уже важным подвигом. Не сообщайте же никому. Но для 2- го романа, для монастыря, я должен быть в России. Ах, кабы удалось! Первая же повесть — детство героя: разумеется, не дети на сцене; роман есть. И вот, благо я могу написать это за границей, предлагаю „Заре“».

Попытка реконструкции содержания каждой из предполагавшихся повестей на основе письма к Майкову и планов «Жития» была предложена Л. П. Гроссманом: 1. Детство; 2. Монастырь, встреча с Тихоном; 3. Молодость (атеизм, влияние ростовщика и накопление золота, кульминация греховности); 4. Кризис (схимничество, странствия, жажда смирения); 5. Духовное перерождение, признание в преступлении и смерть.

С образом Великого грешника генетически связаны главные герои последнего романа писателя. К Дмитрию Карамазову ведут записи: «начало широкости», «сладострастие», «разгул»; в характере Ивана отражена богоборческая линия «Жития»; в характере Алексея — мотив послушничества. Тема монастыря и старчества, намеченная в «Житии» как одна из самых главных, получила в «Братьях Карамазовых» углубленное развитие. Тихон Задонский стал одним из прототипов Тихона в «Бесах» и Зосимы в «Братьях Карамазовых». А в Ставрогина трансформировался главный герой «Жития».

По справедливому наблюдению А. Л. Бема, в планах «Жития» «преступный лик героя вырисован четко и психологически убедительно, лик просветленный рисуется смутно»; даже встреча с Тихоном «скорее укрепляет грешника в его ложном пути, чем ведет его на путь просветления», а в одной из заключительных записей о «не побежденном в своей гордости, не способном на подлинный акт смирения и раскаяния» герое говорится: «Застрелиться хотел…» Таким образом, «почти до конца герой „Жития“ пребывает в своей гордыне, пути преодоления которой в сохранившемся плане не даны».

Тут подоспела история с С. Г. Нечаевым, и Достоевский, навсегда оставив «Житие великого грешника», начал писать новый роман. «Бесы» были задуманы Достоевским в конце 1869 года как роман о Нечаеве и нечаевцах. Первоначально Достоевский намечал на роль главного героя Петра Верховенского, восходящего к Сергею Нечаеву. Осенью 1869 — в начале 1870 года Достоевский делает план повести «Смерть поэта» для «Русского вестника». Там появляется и первая запись о Нечаеве — «Нечаев. Кулишов донес на Нечаева».

О главных источниках информации на первом этапе работы над «Бесами» он рассказал в письме к редактору «Русского вестника» М. Н. Каткову от 8 (20) октября 1870 года: «Одним из числа крупнейших происшествий моего рассказа будет известное в Москве убийство Нечаевым Иванова. Спешу оговориться: ни Нечаева, ни Иванова, Ни обстоятельств того убийства я не знал и совсем не знаю, кроме как из газет».

«…Мой Петр Верховенский, — утверждал писатель в том же письме, — может нисколько не походить на Нечаева; но мне кажется, что в пораженном уме моем создалось воображением то лицо, тот тип, который соответствует этому злодейству… Без сомнения, — замечает он, — небесполезно выставить такого человека; но он один не соблазнил бы меня. По-моему, эти жалкие уродства не стоят литературы. К собственному моему удивлению, это лицо наполовину выходит у меня лицом комическим. И потому, несмотря на то, что все это происшествие занимает один из первых планов романа, оно, тем не менее, — только аксессуар и обстановка действий другого лица, которое действительно могло бы назваться главным лицом романа. Это другое лицо (Николай Ставрогин) — тоже мрачное лицо, тоже злодей. Но мне кажется, что это лицо — трагическое, хотя многие наверно скажут по прочтении; „Что это такое?“ Я сел за поэму об этом лице потому, что слишком давно уже хочу изобразить его. По моему мнению, это и русское и типическое лицо. Мне очень, очень будет грустно, если оно у меня не удастся. Еще грустнее будет, если услышу приговор, что лицо ходульное. Я из сердца взял его. Конечно, это характер, редко являющийся во всей своей типичности, но это характер русский (известного слоя общества)… Что-то говорит мне, что я с этим характером справлюсь… Замечу одно: весь этот характер записан у меня сценами, действием, а не рассуждениями; стало быть, есть надежда, что выйдет лицо… Но не все будут мрачные лица; будут и светлые. Вообще боюсь, что многое не по моим силам. В первый раз, например, хочу прикоснуться к одному разряду лиц, еще мало тронутых литературой Идеалом такого лица беру Тихона Задонского. Это тоже Святитель, живущий на спокое в монастыре. С ним сопоставляю и свожу на время героя романа».

Первые сведения об убийстве нечаевцами И. Иванова появились в «Московских ведомостях» 27 ноября 1869 года, но только 25 декабря в газете было названо имя С. Г. Нечаева как убийцы Иванова. Сам Достоевский 9 (21) октября 1870 года писал Н. Н. Страхову: «Вначале, то есть еще в конце прошлого года, — я смотрел на эту вещь как на вымученную, как на сочиненную, смотрел свысока., Потом летом опять перемена: выступило еще новое лицо, с претензией на настоящего героя романа, так что прежний герой (лицо любопытное, но действительно не стоящее имени героя) стал на второй план. Новый герой до того пленил меня, что я опять принялся за переделку. И вот теперь, как уже отправил в редакцию „Р(усского) вестника“ начало начала, — я вдруг испугался: боюсь, что не по силам взял тему… А между тем я ведь ввел героя не с бух-да-барах. Я предварительно записал всю его роль в программе романа (у меня программа в несколько печатных листов), и вся записалась одними сценами, то есть действием, а не рассуждениями. И потому думаю, что выйдет лицо и даже, может быть, новое; надеюсь, но боюсь».

О личности Нечаева Достоевский, видимо, впервые узнал из передовой статьи «Московских ведомостей» от 24 мая 1869 года, автором которой был М. Н. Катков. Там говорилось: «Молодые люди, замешанные в университетских беспорядках, были привлечены к суду, и некоторые из них испортили свое будущее. Посреди этой суматохи слишком заметно высказал свое усердие один, как сказывают, весьма заслуженный нигилист, человек далеко не первой молодости, еще лет за шесть, за семь пред сим служивший учителем в уездном или ином училище, некто Нечаев. Мы, быть может, ошибаемся в некоторых подробностях, но верно то, что этот поджигатель молодежи, выказывавшийся уже слишком заметно, был арестован. Но он не погиб и ничего не потерял. Он ухитрился бежать из-под стражи, чуть ли не из Петропавловской крепости (эта история была сочинена самим Нечаевым. — Б. С.). Он не только убежал за границу, но успел chemin faisant (по пути (франц.). — Б. С.) сочинить прокламацию к студентам, напечатать ее весьма красиво за границей и послать целый тюк экземпляров оной по почте, конечно, не с тем, чтоб она разошлась между студентами: на это он, как человек неглупый, что доказывает самый побег его, не мог рассчитывать, да это, по всему вероятно, ему не было и нужно. Цель его или его патронов была, вероятно, достигнута тем, что прокламация была перехвачена и прочтена в высших правительственных сферах. Что же пишет этот молодец? Он убеждает студентов крепко держаться, но не полагаться на баричей в своей среде. Это-де консервативные элементы, на которых дело революции рассчитывать не может. Иное дело народ, крестьяне, рабочие: тут-то для революции большая пожива, и пусть-де студенты обратятся к рабочим и подготовляют их к революции». Катков называл Нечаева «пылким энтузиастом» и причислял его к «развратникам, до седых волос причисляющим себя к молодому поколению», «говорящим от его имени», а также выражал уверенность, что Сергей Геннадиевич был кем-то подкуплен. Упоминал Катков и Бакунина как возможного автора одной из нечаевских прокламаций, но считал, что слухи об авторстве Бакунина — это скорее всего попытка использовать Нечаевым в своих целях имя известного революционера.

В записных тетрадях к роману есть прямая отсылка к мифическому побегу Нечаева из Петропавловской крепости: «Разве ты не выдавал, что бежал из казематов…»

Настоящим героем газетной хроники С. Г. Нечаев стал после убийства студента Иванова. Об убийстве, совершенном 21 ноября 1869 года, первое сообщение появилось в газете «Московские ведомости» 27 ноября: «Нам сообщают, что вчера, 25 ноября, два крестьянина, проходя в отдаленном месте сада Петровской Академии, около входа в грот заметили валяющиеся шапку, башлык и дубину, от грота кровавые следы прямо вели к пруду, где подо льдом виднелось тело убитого, опоясанное черным ремнем и в башлыке… Тут же найдены два связанные веревками кирпича и еще конец веревки».

29 ноября «Московские ведомости» сообщили имя убитого и некоторые новые штрихи преступления: «Убитый оказался слушателем Петровской Академии, по имени Иван Иванович Иванов… Деньги и часы, бывшие при покойном, найдены в целости; валявшиеся же шапка и башлык оказались чужими. Ноги покойного связаны башлыком, как говорят, взятым им у одного из слушателей Академии, М-ва; шея обмотана шарфом, в край которого завернут кирпич; лоб прошибен, как должно думать, острым орудием». Отсюда в «Бесах» появилась оставленная убийцами улика — картуз Шатова. Здесь Достоевский несколько изменил обстоятельства дела, поскольку в действительности Нечаев в суматохе надел шапку Иванова, а на месте убийства оставил свою шапку.

20 декабря имя Нечаева опять появилось в «Московских ведомостях». Он был назван главарем студенческих беспорядков в Петербурге, ныне якобы перенесшем свою деятельность в Москву. Излагалось содержание двух прокламаций: «В прошлом августе… появилась из Женевы прокламация на русском языке под заглавием „Начало революции“. В ней предписывается всем эмигрантам немедленно прибыть в Россию. Лишь некоторым почетным эмигрантам, Бакунину, Герцену и пр., дозволялось быть, где они пожелают. Осенью явилась вторая прокламация, о которой… извещали в иностранных газетах и в которой обозначены враги революции в России, подлежащие истреблению».

И только 25 декабря «Московские ведомости» указали на Нечаева как на одного из убийц Иванова и призвали «разделаться… с этою мерзостью». А 1 января 1870 года та же газета со ссылкой на «Судебный вестник» сообщила о «каком-то сумасбродном заговоре с прокламациями» и что Иванов будто бы «погиб как желавший донести о преступном замысле».

А вскоре на страницах «Московских ведомостей» появилось имя Бакунина.

6 января 1870 года Катков в передовой заявил, что к Бакунину перешел «скипетр русской революционной партии» от издателей «Колокола», о которых «уже не говорят». Он процитировал «Альгемайне Цайтунг», писавшую о Бакунине как об «основателе и руководителе этого заговора», т. е. студенческих беспорядков, имевших целью «уничтожение всякого государственного начала, отвержение всякой личной собственности и воцарение коммунизма». Катков подробно изложил содержание прокламации Бакунина «Несколько слов к молодым братьям в России», проникнутой «все-разрушительным духом». «Уничтожение всякого государства: вот чего хочет наша революция», — сделал вывод редактор «Московских ведомостей», поскольку, по Бакунину, «всякое государство, как бы либеральны и демократичны ни были его формы, ложится подавляющим камнем на жизнь народа». Катков также упомянул, что «Бакунин выставлял в образец для своей молодой братьи» Стеньку Разина.

В той же статье Катков задавал риторический вопрос: «Кто же этот Бакунин? В молодости это был человек не без некоторого блеска, способный озадачивать людей слабых и нервных, смущать незрелых и выталкивать из колеи. Но в сущности это была натура сухая и черствая, ум пустой и бесплодно возбужденный. Он хватался за многое, но ничем не овладевал, ни к чему не чувствовал призвания, ни в чем не принимал действительного участия. В нем не было ничего искреннего; все интересы, которыми он по-видимому кипятился, были явлениями без сущности…»

В августе 1870 года вместо Петра Верховенского на роль главного героя вышел совсем другой персонаж, получивший имя Николай Всеволодович Ставрогин, и главным его прототипом, как впервые убедительно доказал Л. П. Гроссман, послужил видный анархист и один из лидеров международного революционного движения Михаил Александрович Бакунин. Как отмечал А. Л. Бем в статье «Эволюция образа Ставрогина», «Достоевскому в этот период его творчества не давался замысел преодоления греховности. В его герое, вопреки желанию автора, греховность пускает такие глубокие корни, что путь спасения оказывается тщетным».

В июне 1870 года Достоевский сделал наброски диалогов Ставрогина (Князя) с Шатовым и Тихоном. Князь выдвигает концепцию русского народа — «богоносца», призванного нравственно обновить больное европейское человечество. Эта идея изложена уже в «Фантастических страницах», из которых выросли такие главы второй части романа, как «Ночь» и «Ночь, продолжение», где впервые раскрывается духовный мир Ставрогина с его одинаковым тяготением к вере и безверию, к добру и злу.

В наброске, озаглавленном «Фантастическая страница (Для 2-й и 3-й части)» и помеченном 23 июня 1870 г., дана следующая характеристика Князя, как бы предваряющая и поясняющая его дальнейшие религиозно-философские диалоги с Шатовым: «Князь ищет подвига, дела действительного, заявления русской силы о себе миру. Идея его — православие настоящее, деятельное (ибо кто нынче верует). Нравственная сила прежде экономической. (NB. Не верит в Бога и имеет в уме подвиг у Тихона.) ВООБЩЕ ИМЕТЬ В ВИДУ, что Князь обворожителен, как демон, и ужасные страсти борются с подвигом. При этом неверие и мука — от веры. Подвиг осиливает, вера берет верх, но и бесы веруют и трепещут. „Поздно“, — говорит Князь и бежит в Ури, а потом повесился».

«ГЛАВНАЯ МЫСЛЬ КНЯЗЯ, КОТОРОЮ БЫЛ ПОРАЖЕН ШАТОВ И ВПОЛНЕ СТРАСТНО УСВОИЛ ЕЕ, — СЛЕДУЮЩАЯ: ДЕЛО НЕ В ПРОМЫШЛЕННОСТИ, А В НРАВСТВЕННОСТИ, не в экономическом, а в нравственном возрождении России». «Нравственность и вера одно…». Православие, сохранившее христианство в его чистом, неискаженном виде, «заключает в себе разрешение всех вопросов, нравственных и социальных» («Если б представить, что все Христы, то мог ли быть пауперизм?»). Итак, «главная сущность вопроса: христианство спасет мир и одно только может спасти… Далее: христианство только в России есть, в форме православия… Итак, Россия спасет и обновит мир православием… Если будет веровать».

В одной из июньских записей 1870 года Достоевский настаивал: «Нравственность Христа в двух словах: это идея, что счастье личности есть вольное и желательное отрешение ее, лишь бы другим было лучше».

На доказательство невозможности и несостоятельности «научной» нравственности направлена вся аргументация Князя. Князь не верит в способность науки выработать строгие нравственные основания и критерии, поскольку «все нравственные начала в человеке, оставленном на одни свои силы, условны». В доказательство «условности» нравственных принципов, выдвигаемых наукой, князь ссылается на теорию английского экономиста Т. Р. Мальтуса (1766–1834), автора «Опыта о народонаселении». Князь указывает, что, следуя по пути Мальтуса, при росте населения и недостатке пищи наука может дойти до «сожжения младенцев». Доказав таким образом «нравственную несостоятельность» науки, Князь и Шатов соглашаются, что православие заключает в себе разрешение социальных и нравственных вопросов.

А уже в августе Достоевский записал:

«Итог. Ставрогин как характер: все благородные порывы до чудовищной крайности (Тихон) и все страсти (при скуке непременно). Бросается и на Воспитанницу, и на Красавицу. Объясняет Воспитаннице секрет, но до самого крайнего момента, даже в письме со станции, не говорит о девочке… Требует Воспитанницу к себе с эгоизмом, презирая и не веруя в помощь человека. Наслаждается глумлением над Красавицей, Ст(епаном) Т(рофимови)чем, братом Хромоножки, над матерью и даже над Тихоном. Красавицу он действительно не любил и презирал, но когда она отдалась, вспыхнул страстью вдруг (обманчивой и минутной, но бесконечной) и совершил преступление. Потом разочаровался. Он улизнул от наказания, но сам повесился… В письме со станции не зовет Воспитанницу, а только объясняет про Ури… Гордость его в том, что не побоюсь, например, объявления о Хромоножке, и боится. Сознает, что не готов для подвига и что никогда не будет готов».

Обобщающую характеристику Ставрогина Достоевский набрасывает 1 ноября 1870 г.: «Приехал же Nicolas действительно в ужасном и загадочном состоянии духа. В нем боролись две идеи: 1) Лиза — овладеть ею — идея жестокая и хищная. 2) Подвиг, восстание на зло, великодушная идея победить. Он потому сходится сначала с Шатовым, потом с Тихоном. Хочет и исповедовать себя перед всеми, и наказать себя стыдом Хромоножки… Обновление и воскресение для него заперто единственно потому, что он оторван от почвы, следственно не верует и не признает народной нравственности. Подвиги веры, например, для него ложь. Отвлеченное же понятие об общечеловеческой, гуманной совести на деле несостоятельно. Это выставить. Он вдруг падает, хотя, например, распоряжение насчет Ури уже сделано…»

В «Бесах» Достоевский отразил русское революционное движение середины XIX века. Писатель признавался: «Я тоже стоял на эшафоте, приговоренный к смертной казни, и уверяю вас, что стоял в компании людей образованных… Нечаевым, вероятно, я бы не смог сделаться никогда, но нечаевцем, не ручаюсь…»

Деятельность тайного общества «Народная расправа», убийство пятью членами этой организации — С. Г. Нечаевым, П. Г. Успенским, А. К. Кузнецовым, И. Г. Прыжовым, Н. Н. Николаевым — слушателя Петровской земледельческой академии И. И. Иванова, процесс над убийцами Иванова, проходивший в 1871 году в Петербурге, послужили материалом для «Бесов».

Сергей Геннадиевич Нечаев (1847–1882), прототип Петра Верховенского, родился в семье мещанина в селе Иваново-Вознесенском Владимирской губернии. В 14 лет он служил рассыльным в конторе фабрики Горелина. В 1866 году Нечаев переселился в Петербург, где сдал учительский экзамен, получив место преподавателя в Андреевском училище. В следующем году он уже преподавал в Сергиевском приходском училище, а с осени 1868 года поступил вольнослушателем в Петербургский университет, где организовал студенческий кружок, участвовал в студенческих выступлениях весной 1869 года. Спасаясь от полицейских преследований, Нечаев бежал в Швейцарию, где встретился с М. А. Бакуниным и Н. П. Огаревым. Молодой энергичный революционер понравился Бакунину и Огареву. Бакунин попытался с помощью Нечаева организовать в России революционное общество, которое воплотило бы его анархистскую программу и идеалы. Нечаев вернулся в Россию в сентябре 1869 года с выданным ему Бакуниным мандатом мифического «Русского отдела всемирного революционного союза».

Л. П. Гроссман так объяснял, почему на Бакунина столь сильно и убедительно подействовали нечаевские мистификации: «Нечаев объявился в Женеве, когда Бакунин уже отчаялся увидеть и обнять кого-нибудь из русской революционной молодежи, той молодежи, ради которой положили свои жизни „старики“, той молодежи, которая делает свое революционное дело не в Женеве, а в России, на родине. Нечаев и назвался таким человеком: при всей своей конспиративной осторожности Бакунин так обрадовался появлению наконец представителей молодой России, что был на этот раз совершенно ослеплен. Он без всякой критики поверил, что Нечаев представляет секретный Комитет некоей разветвленной, действующей по всей России организации, обласкал его, познакомил с Огаревым, дал денег из Бахметьевского фонда, организовал тайное свидание дочери Герцена, Натальи, с Нечаевым, чтобы женскими чарами глубже втянуть его в революционное дело (использование женщины в революционных целях), заставил Огарева посвятить ему стихотворение, выдал ему удостоверение несуществующего, впрочем, „Европейского революционного альянса“ № 2271, от имени которого Нечаеву предоставлялось теперь право действовать, но, главное, согласился стать крестным отцом „Народной расправы“ и редактором нечаевского „Катехизиса революционера“ — одного из самых отвратительных и страшных документов в истории русского революционного движения.

Нечаев даже умудрился подписать у Бакунина всю эту мертвечину, что должно было, разумеется, повлечь за собой распространение в России „Катехизиса“ от его, Бакунина, имени, но Бакунин в своем ослеплении ничего не замечал. „Его тигренок“, который с первого шага своей революционной деятельности был фальсификатором и провокатором, казался Бакунину образцом революционной собранности, преданности, целеустремленности».

Герцен взглядов Бакунина не разделял, но вспоминал о нем с уважением: «Бакунин имел много недостатков, но недостатки его были мелки, а сильные качества крупны… В пятьдесят лет он был решительно тот же кочующий студент с Маросейки, тот же бездомный. Богема, без заботы о завтрашнем дне, пренебрегая деньгами, бросая их, когда есть, занимая их без разбора направо и налево, когда их нет, с той простотой, с которой дети берут у родителей — без заботы об уплате, с той простотой, с которой он сам готов отдать всякому последние деньги, отделив от них, что следует на сигареты и чай. Его этот образ жизни не теснил; он родился быть великим бродягой, великим бездомником… В нем было что-то детское, беззлобное и простое, и это придавало ему необычайную прелесть и влекло к нему слабых и сильных, отталкивая одних чопорных мещан».

Автор «Былого и дум» также называл Бакунина «Колумбом без Америки», имея в виду, что для него не нашлось достойного его великих способностей дела в виде русской или мировой революции. А Петр Верховенский признается Ставрогину: «Но один, один только человек в России изобрел первый шаг и знает, как его сделать. Этот человек я. Что вы глядите на меня? Мне вы, вы надобны, без вас я нуль. Без вас я муха, идея в склянке, Колумб без Америки». Таким образом, Петр Степанович здесь сам претендует на роль Колумба, готовя Николаю Всеволодовичу лишь представительскую и пропагандистскую.

Из письма Бакунина к его другу Таландье видно, что Бакунин не разделял полностью всей тактики Нечаева, а, наоборот, многое в ней осуждал. 24 июля 1870 года Бакунин писал:

«Нечаев один из деятельнейших и энергичнейших людей, каких я когда-либо встречал. Когда надо служить тому, что он называет делом, он не колеблется и не останавливается ни перед чем и показывается так же беспощадным к себе, как и ко всем другим. Вот главное качество, которое привлекло меня и долго побуждало меня искать его сообщества… Это фанатик, преданный, но в то же время фанатик очень опасный и сообщничество с которым может быть только гибелью для всех… способ действия его отвратительный.

Живо пораженный катастрофой, которая разрушила тайную организацию в России, он пришел мало-помалу к убеждению, что для того, чтобы создать общество серьезное и неразрушимое, надо взять за основу политику Макиавелли и вполне усвоить систему иезуитов: для тела одно насилие, для души — ложь.

Истина, взаимное доверие, солидарность серьезная и строгая — существуют только между десятком лиц, которые образуют внутреннее святилище общества. Все остальное должно служить слепым орудием и как бы материей для пользования в руках этого десятка людей, действительно солидарных. Дозволительно и даже простительно их обманывать, компрометировать, обкрадывать и, по нужде, даже губить их; это мясо для заговоров… во имя дела он должен завладеть вашей личностью, без вашего ведома. Для этого он будет вас шпионить и постарается овладеть всеми вашими секретами и для этого, в вашем отсутствии, оставшись один в вашей комнате, он откроет все ваши ящики, прочитает всю вашу корреспонденцию, и когда какое-либо письмо покажется ему интересным, т. е. компрометирующим с какой бы то ни было точки, для вас или одного из ваших друзей, он его украдет и спрячет старательно, как документ против вас или вашего друга.

Он это делал с О., со мною, с Татою (имеются в виду Н. П. Огарев и дочь А. И. Герцена Наталья. — Б. С.) и с другими друзьями, — и когда, собравшись вместе, мы его уличили, он осмелился сказать нам: „Нуда! это наша система, — мы считаем как бы врагами и мы ставим себе в обязанность обманывать, компрометировать всех, кто не идет с нами вполне“, — т. е. всех тех, кто не убежден в прелести этой системы и не обещали прилагать ее, как и сами эти господа. Если вы его представите вашему приятелю, первою его заботою станет посеять между вами несогласие, дрязги, интриги, — словом, поссорить вас. Если ваш приятель имеет жену, дочь, — он постарается ее соблазнить, сделать ей дитя, чтобы вырвать ее из пределов официальной морали и чтобы бросить ее в вынужденный революционный протест против общества…

Увидев, что маска с него сброшена, этот бедный Нечаев был настолько наивен, был настолько дитя, несмотря на свою систематическую испорченность, что считал возможным обратить меня; он дошел даже до того, что упрашивал меня изложить эту теорию в русском журнале, который он предлагал мне основать. Он обманул доверенность всех нас, он покрал наши письма, он страшно скомпрометировал нас, — словом, вел себя, как плут. Единственное ему извинение — это его фанатизм! Он страшный честолюбец, сам того не зная, потому что он кончил тем, что отождествовал свое революционное дело с своею собственной персоной; но это не эгоист в банальном смысле слова, потому что он страшно рискует и ведет мученическую жизнь лишений и неслыханного труда. Это фанатик, а фанатизм его увлекает быть совершенным иезуитом. Большая часть его лжи шита белыми нитками. Он играет в иезуитизм, как другие играют в революцию. Несмотря на эту относительную наивность, он очень опасен, так как он совершает ежедневно поступки нарушения доверия, измены, от которых тем труднее уберечься, что едва можно подозревать их возможность. Вместе с этим Нечаев — сила, потому что это огромная энергия… Последний замысел его был ни больше, ни меньше, как образовать банду воров и разбойников в Швейцарии, натурально с целью составить революционный капитал…

…Разве они не осмелились признаться мне откровенно, в присутствии свидетеля, что доносить тайной полиции на члена, не преданного обществу или преданного наполовину, — один из способов, употребление которого они признают законным и полезным иногда? Овладевать секретами лица, семьи, чтоб держать ее в своих руках, — это их главное средство…»

Афишируя свои тесные связи с вождями русской эмиграции в Женеве (в том числе с Герценом, которого он вообще не знал), Нечаев организовал в Москве несколько пятерок, главным образом из студентов Петровской земледельческой академии. Свою организацию он назвал «Народной расправой». Диктаторские замашки Нечаева привели к его столкновению с Ивановым. Убийство последнего по приказу Нечаева стало первым и последним актом «Народной расправы». Все участники убийства были арестованы, а Нечаев опять бежал за границу. Уже после завершения процесса над убийцами Иванова, в 1872 году, он был выдан русскому правительству швейцарскими властями как уголовный преступник Бакунин и Огарев безуспешно пытались предотвратить выдачу, доказывая, что Нечаева преследуют по политическим мотивам. Сергея Геннадиевича заключили в Петропавловскую крепость. 8 января 1873 года Московский окружной суд приговорил Нечаева к лишению всех прав состояния, каторжным работам в рудниках на 20 лет и вечному поселению в Сибири, которые царь заменил бессрочным тюремным заключением. Над Нечаевым был совершен обряд публичной казни, после чего его заточили в Алексеевский равелин Петропавловской крепости.

Нечаев считал допустимыми любые средства в борьбе с самодержавием, широко применял метод провокации, нередко мистифицировал. Бакунин, также исповедывавший Макиавеллиево «Цель оправдывает средства», в конце концов постарался откреститься от некоторых наиболее одиозных деяний Нечаева.

Хотя и сам Михаил Александрович по части нравственности был далеко не безупречен. Виссарион Белинский, поссорившись с Бакуниным после четырех лет самой тесной дружбы, писал Николаю Станкевичу о Бакунине: «С Мишелем я расстался. Чудный человек, глубокая, самобытная, львиная природа — этого у него нельзя отнять. Но его претензии. мальчишество, офицерство, бессовестность и недобросовестность — все это делает дружбу с ним невозможной. Он любит идеи, а не людей, хочет властвовать своим авторитетом, а не любить». А Павлу Анненкову Белинский так характеризовал Бакунина: «Это пророк и громовержец, но с румянцем на щеках и без пыла в организме». Пожалуй, эта характеристика в значительной мере применима и к Ставрогину.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.