17

17

Париж 17-XI-62

Дорогой Владимир Федорович.

Огорчаете Вы меня. Ваше письмо показывает, что Вам трудно живется. Хуже всего то, что Вы потеряли веру в Россию — единственное, во что можно еще в наши дни верить без натяжки.

Конечно — не глупо, по-западному, верить, что там уже теперь благорастворение воздухов и что США пора срочно кастризировать. Но в то, что Россия единственное место на свете, откуда может (и я лично верю твердо, что рано или поздно именно оттуда придет) прийти идея или идеи, которые сдвинут мир с мертвой точки <так!>. Неужели Вам не ясно, что из США такая идея не придет наверняка — а о каких-нибудь дохлых Франции или Германии, конечно, и говорить не приходится.

Вы, конечно, правы, говоря, что сегодня и в России оживление еще слабое и что тамошним «подпольным» поэтам еще много есть чему поучиться, хотя бы у своих предшественников. Правильно. Но тот факт, что Россия после 45 лет коммунизма выжила и, пусть криво и мало, но все-таки его перерастает, тянется куда-то дальше — это ли не чудо?

Возможно, что нам с вами уже не увидеть нового расцвета русского космоса. Но этот расцвет наверное придет, и я, в меру слабых своих сил, стараюсь содействовать его рождению. У Вас — сил больше, Вы талантливее, Ваши статьи о Хлебникове и др. были началом возможного обновления живой литературной мысли. Если же Вы собираетесь публиковать только «потому что так заведено» — то Вы рискуете погибнуть и стать чем-нибудь вроде ректора университета или советника Кеннеди по вопросам русской литературы. А не я один ожидал от Вас большего.

Страдаю от невозможности, на расстоянии, пробудить Вас, вывести Вас из уныния. Напомню Вам только, что эмиграция — изгнание, а не «оторванность», о которой пишут зазыватели «на родину». Она, пусть тяжелая, но все-таки возможность свободно мыслить, свободно говорить и обмениваться мыслями. Если то, что мы сделаем, окажется малым и плохим — вина будет только наша. А Вы один из немногих, которым дано сделать много и большое. После блестящего начала Вы хотите остановиться, тогда как достойное <решение> остаться приходит лишь после долгого искуса, колебаний, даже отчаяния — если их преодолеть.

Хочу надеяться, что Ваша теперешняя «административная» апатия — плод тяжелых условий и одиночества (да, мы — одиноки) — будет лишь этапом на пути к Вашему росту и становлению, одним из основоположников будущего Ренессанса. Вы еще не Розанов, и не Белый, и не Хлебников, а кто-то вроде погибавшего в тяжелые темные годы Аполлона Григорьева, без которого не было бы ни Страхова, ни, след<овательно>, Розанова и Блока. А. Григорьев — погиб, но как даже сейчас он нам нужен! А я хочу, чтобы Вы не погибли — ни от водки, ни от «администрации», хотя вижу, как Вам тяжело в почти такой же глухой провинции, как его Оренбург. Но наша эпоха — другая. Мы все вынуждены жить и питаться самими собой, как змея, кусающая свой хвост. Теперь весь мир — провинция, потому что его органический центр, Москва — оккупирован. Но спасение, все равно, должно будет начаться с какой-то точки. От каждого из нас зависит, в какой-то мере, такой точкой стать.

Как видите — и я не оптимист. Но решил лучше сдохнуть, чем сдаться.

Что же касается «дел», то библиотека, как таковая, меня не пугает. Я и тут, во Франции, этим делом уже свыше десяти лет промышляю. Но я опасаюсь застрять в одном из сих достопочтенных учреждений с 8-часовым рабочим днем до… второго пришествия и, таким образом, потерять возможность что-либо иное делать, стоящее или нет. Тогда как преподавание, все-таки, оставляет свободными летние каникулы и еще разные отдушины, дающие возможность «публиковать» и, вообще, организовываться.

Я и тут работаю только полдня, но выходит тришкин кафтан, потому что суммы, таким образом выколачиваемой, на жизнь не хватает (даже на эмигрантскую), и приходится пополнять бюджет за счет свободной половины дня. Проблема — во времени.

Что же касается преподавания, то, как ни отнестись к нему добросовестно (а я иначе и не собираюсь) — подготовка лекций сама по себе есть работа, одновременно могущая быть использованной для других целей.

Кроме того, я бы согласился на библиотеку, если бы было возможно просидеть в оной 2–3 года и освоиться за это время с языком и со страной (многие европейцы жалуются на «de’paysement» — французское слово, означающее прибл<изительно> отчужденность) с тем, чтобы потом, подготовив работу-другую, иметь возможность приступить к преподаванию, или, напр<имер>, к исследовательской работе, или еще к чему.

Но я-то как раз и слыхал, будто в США библиотечная работа дисквалифицирует человека для всего прочего и что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем библиотекарю в США в царство небесное научного исследования.

Не знаю, правда ли это — сужу по отрывочным сведениям издалека и рад был бы узнать на этот счет Ваше личное мнение.

А пока — будьте здоровы и не давайте Калифорнии собой позавтракать. У нее-то аппетит хороший, а вот Вы не давайтесь.

Искренне Вам преданный и сочувствующий, но и верящий в Вас

Э. Райс

Е. RAIS 5 r<ue> Gudin Paris XVIе