Н. Карташов ВЫСОКОЕ ДАВЛЕНИЕ

Н. Карташов

ВЫСОКОЕ ДАВЛЕНИЕ

На четвертой доменной печи выпускали чугун. Мастер Василий Кононович Горностаев стоял на железном мостике литейной площадки и наблюдал за огненным потоком. Прошло почти двадцать лет, как он впервые увидел выдачу плавки, но эта чудесная картина никогда не тускнеет, а, наоборот, кажется ему всегда прекрасной и волнующей.

У летки бушует пламя. Тысячи ослепляющих звезд пляшут и мечутся, взвиваются в воздух и, падая на землю, моментально гаснут. Огненный ручей плавно течет по желобам, поворачивает то влево, то вправо и падает вниз, в многотонный чугуновозный ковш, стоящий на горячих путях.

Есть что-то веселое и радостное в этой живой картине. И не только потому, что все кругом озаряется ярким светом и пляшущие звезды напоминают праздничный фейерверк. Каждая новая плавка — это итог труда большого коллектива — горняков, коксовиков, доменщиков, энергетиков, труда напряженного, смелого, упорного, труда на себя, во имя Родины.

Горностаев любил наблюдать выпуск чугуна с железного мостика, потому что отсюда было видно все, что происходит и на литейной площадке, и на горячих путях. Он стоял озаренный светом расплавленного металла — невысокий, коренастый, с простым, ничем не примечательным лицом. Как и большинство мастеров, Горностаев был одет в короткую теплую суконную куртку и теплую шапку. На шапке, на лице, на куртке блестели кристаллики колошниковой пыли.

Выпуск шел к концу. Первый горновой — молодой, крепкий парень в широкой войлочной шляпе Александр Черевичный — все чаще поглядывал на мастера в ожидании, когда тот подаст знак закрывать летку. Как только Горностаев высоко поднял руку, Черевичный пошел к пульту управления электропушкой. Машина, приспособленная для закрытия летки, действительно чем-то напоминала пушку, но «стреляла» она огнеупорной массой. Черевичный нажал кнопку, и пушка начала плавно поворачиваться в направлении летки. В течение нескольких секунд машина как бы боролась с бушующим пламенем, вырывавшимся из горна, потом раздалось глухое урчание, и пламя было побеждено…

Горностаев пошел в будку газовщиков посмотреть на показания контрольно-измерительных приборов. По дороге он встретил газовщика своей бригады Синицина.

— Василий Кононович, к телефону просят

— Кто?

— Гоманков из партбюро.

В будке газовщиков было тихо, светло и чисто. Горели лампы дневного света, на приборах то вспыхивали, то гасли разноцветные сигнальные огни, пощелкивали приборы. Секретарь партбюро Гоманков сообщил мастеру, что после окончания смены состоится заседание и просил придти.

В небольшой комнате партийного бюро Горностаев застал Гоманкова и начальника цеха Борисова. Секретарь партбюро сидел за столом и внимательно слушал начальника цеха. Борисов, облокотившись на стол, уверенно, быстро что-то чертил на листке бумаги и объяснял чертеж.

— Не помешал? — спросил Горностаев.

— Садись и слушай… Тут Александр Филиппович интересную вещь рассказывает…

Борисов говорил медленно, часто ставил вопросы и сам на них отвечал. Горностаев взглянул на бумажку — это была хорошо знакомая ему схема доменной печи: шахта, колошник, загрузочные устройства.

— Так вот, — говорил Борисов, — что же означает работа доменной печи на высоком давлении газов под колошником?

Он помедлил несколько и, не ответив на заданный вопрос, продолжал:

— Мы сейчас даем воздух в печь под давлением в 1,4 атмосферы, и под колошником образуется давление газов, равное 0,15 атмосферы. А что, если мы будем вдувать воздух под давлением 1,8 атмосферы, а на колошнике сделаем приспособление, которое противодействовало бы свободному выходу газов в атмосферу? Давление под колошником должно повыситься до 0,7 атмосферы…

Гоманков и Горностаев внимательно слушали. Борисов говорил так, словно он не рассказывал, а рассуждал вслух. На губах у него блуждала улыбка, и казалось, что в темных глазах горели веселые огоньки. Но секретарь партбюро и мастер давно уже привыкли и к манере Борисова, и к его улыбке. Улыбается, ну и пусть себе улыбается, если человеку нравится, а вот вопрос он поднимает большой и рассказывает убедительно, твердо.

— Что же это может нам практически дать? Допустим, что удалось уменьшить перепад давления… Значит, движение газов будет замедлено и тем больше тепла они отдадут шихте — расход кокса на тонну чугуна уменьшится; технологический процесс будет протекать интенсивнее и, стало быть, мы получим больше чугуна. Уменьшится вынос колошниковой пыли — это очень важно. Вот, что такое высокое давление…

Горностаев уже ранее слышал, что в цехе готовится новшество, которое должно привести к значительному изменению режима работы домен. Разговоры о высоком давлении шли давно, но, видимо, только сейчас к этому вопросу начали подходить вплотную. Из короткого рассказа Борисова мастер понял, чего можно достигнуть в случае удачи. Но он еще не знал, что предстоит сделать и какие трудности встретятся доменщикам. Ему хотелось задать Борисову несколько вопросов, но уже начали подходить другие коммунисты, и пора было начинать заседание. Здесь были и старые мастера, которые задували первые доменные печи Магнитки, — Лычак, Шаталин, Овсянников, и молодой инженер Милевский, и газовщик партгруппорг Иванов.

Расселись у стола, покрытого кумачовой скатертью, закурили, начали обсуждать события прошедшей смены. Комната заполнилась дымом, специфическим запахом, напоминающим запах горелого железа. Сразу завладели схемой, начерченной Борисовым.

— Александр Филиппович что-то опять готовит, — улыбаясь, заметил мастер Алексей Шатилин. — Как год начинается, так начальник цеха преподносит подарочек…

— Обязательно, — ответил Борисов.

— Это не плохо, — вмешался в разговор Лычак, — а то у нас кое-кто живет по пословице: в старых сапогах покойнее ходить… Так что же за подарочек?

Гоманков встал — высокий, стройный. Заговорил тихо, спокойно.

— У нас на повестке дня один вопрос: о работе доменных печей на новом режиме, слово имеет начальник цеха…

Борисов говорил не спеша, как бы обдумывая и взвешивая каждое слово. План на новый год доменному цеху дали напряженный, коэффициенты установили жесткие, высокие, достигнутые в прошлом году лучшими печами. Чтобы выполнить новое задание, надо упорно искать и находить новые резервы производства. Одним из таких резервов и была работа печи на повышенном давлении газа под колошником. Решено начать с печи № 6…

Шатилин, мастер шестой печи, улыбнулся, и черные глаза его радостно загорелись.

— Значит, мы именинники?

— Не горюй, Алексей, — сказал мастер Овсянников, — как начнешь валиться — всеми печами подопрем…

Поднялся смех. Гоманков постучал карандашом по графину.

— Спокойно, товарищи, дело обсуждаем не шуточное.

— Нет, в самом деле, — серьезно спросил Овсянников, — почему с шестой печи? Она у нас самая большая, и на ней труднее будет добиться хороших результатов. Какой же резон?

Борисов разъяснил:

— Шестая печь в марте станет на плановый ремонт. Надо использовать остановку. Кроме того, эта печь работает у нас неудовлетворительно. С нее начнем, а там дело пойдет… Скажу: дело это нелегкое. Американцы много лет бьются над ним и ничего у них не получается.

— Может случиться — и мы людей насмешим. А у нас получится?

Вопрос прозвучал неожиданно и резко, словно сказано было что-то крайне неуместное и неприятное. Наступила тишина. Борисов заговорил еще медленнее.

— У нас получится… Коммунисту Дробышевскому должно быть известно, если советские люди берутся решать новую задачу, они не останавливаются на полпути… У них всегда получается.

— Однако в Америке не получилось…

Шатилин неожиданно вскипел:

— К чему такой разговор. Америка! Америка! Что ж ей, Америке этой, в ноги кланяться?

Борисов все так же спокойно продолжал:

— Инженеру Дробышевскому должно быть известно, что техника американской металлургии для нас не служит образцом. Эти времена прошли…

Ознакомившись с планом работ по реконструкции колошникового устройства печи № 6, партийное бюро одобрило его, решило провести беседы по этому вопросу во всех бригадах и взять под контроль его выполнение…

Мастер Горностаев вышел с заседания вместе с Борисовым. Ему не терпелось узнать, где можно прочесть о новом методе работы, у кого познакомиться с проектом реконструкции шестой печи. Новатор по натуре, он тянулся ко всему новому и передовому, не любил быть в стороне, когда борьба шла за становление нового. Горностаев в душе не то, чтобы завидовал, но все-таки досадовал, что на шестой, а не на четвертой печи развернется сейчас борьба за внедрение нового метода работы. Борисов, как бы угадав его мысли, сказал:

— Да вы не досадуйте, Василий Кононович, и до вас очередь дойдет…

— Ну, конечно, на все готовенькое.

— Не загадывайте. Дело значительно сложнее, чем вы думаете. Бороться придется засучив рукава и не только на шестой печи. На вашу долю достанется…

Горностаев прошел большой нелегкий путь. В 1930 году, тогда еще молодой рабочий Ижевского завода, он был принят в ряды коммунистической партии, а через два года работал уже на Кузнецком металлургическом заводе, принимая участие в задувке первых домен. Здесь он был газовщиком и мастером, кончил рабфак и поехал учиться в промышленную академию. Но обстоятельства сложились так, что окончить учебу ему не удалось. Накануне Великой Отечественной войны Горностаев — мастер доменной печи в Магнитке. Он считал, что техника, доменное дело — это его истинное призвание, и всей душой отдался любимому производству.

Борисова он знал еще по совместной работе в доменном цехе Кузнецка и больше всего любил в нем его неугомонное стремление к новым, более совершенным методам работы. За это он прощал Борисову его замкнутость. Руководителя Горностаев представлял общительным и душевным человеком. Но зато настойчив и, уже если задумает что-нибудь, то сделает. Мастер и сейчас был уверен, что Борисов все до мельчайших подробностей предусмотрел и продумал, прежде чем приступить к осуществлению своего плана работы на повышенном давлении газов на колошнике.

Начальник цеха дал Горностаеву список статей о новом методе работы. Это были переводы статей из американских журналов, в них больше всего рассказывалось о неудачных попытках закрепить работу домен на новом режиме работы. Ему казалось странным, что такой опытный инженер, как Дробышевский, не верил в успех дела. Было что-то неприятное и отталкивающее в этом его вечном брюзжании и сомнениях. Если бы у Дробышевского были возражения, то он должен был бы, как коммунист и советский инженер, открыто выступить со своими доводами. Но инженер не вступал в борьбу, ничего не опровергал, а только сомневался. И это вызывало не только досаду, но и чувство возмущения.

Горностаев как-то прямо высказал Гоманкову свое мнение о Дробышевском.

— Надо обсудить его поведение. Коммунист, ведь, инженер, а ведет себя, как консерватор…

— Скорее, как обыватель, — ответил Гоманков. — У него нет ни одного серьезного возражения. Ему хочется спокойной жизни. А высокое давление сулит много беспокойства, заставляет учиться, думать, творить…

В начале апреля на шестой печи все уже было готово к работе. Наступил ответственный момент, и, как всегда в таких случаях, коммунисты доменного цеха вновь собрались, чтобы обсудить свои задачи.

Апрель выдался чудесный, теплый. На заводском дворе начали распускаться почки на деревьях. В красном уголке, где собрались коммунисты, были настежь открыты окна и, хотя шум домен мешал говорить, с этим мирились, никому не хотелось сидеть в духоте.

Здесь были и секретарь парткома завода, и секретарь горкома. По всему чувствовалось, что вся партийная организация внимательно следит за работой доменщиков. Беспокоились и в Москве. Ночью звонил министр и долго расспрашивал, как подготовлена печь и есть ли у коллектива уверенность в успехе.

Горностаев сидел рядом с Шаталиным и расспрашивал его о подготовке к пуску печи, о том, что могло интересовать только мастеров. Шаталин охотно отвечал, а потом неожиданно сказал:

— А все-таки беспокоятся…

— Кто? — не понял Горностаев.

— А вот — партком, горком, министр… Дело ведь принципиальное: американцы не смогли, а мы сделаем. Это одно. А главное — десятки тысяч тонн лишнего чугуна на улице не валяются и в народном хозяйстве очень пригодятся…

— Значит, и у тебя на душе неспокойно?

— А как же. Дело ведь не испытанное — шут ее знает, как оно обернется. Теоретически — все за. А практически?

Горностаев почувствовал, что Шатилин неспроста затеял этот разговор и ему хочется узнать его, Горностаева, точку зрения. И ему от души хотелось подбодрить товарища, укрепить в нем чувство уверенности.

— Раз теоретически все за, какие же могут быть сомнения? Ну, а в крайнем случае, если не выйдет, будем работать попрежнему.

Шатилин резко повернулся, черные глаза его гневно блеснули.

— Да ты что! Как так «попрежнему»? А честь магнитогорских доменщиков? А денег сколько ухлопали на все эти отводы, трубопроводы… Это все — на воздух?..

— Не шуми… Люди на нас смотрят.

Партийное собрание прошло довольно активно. После доклада развернулись оживленные прения. Коммунисты резко и прямо говорили о недостатках в проведении подготовительных работ, о поведении инженера Дробышевского.

Инженер Дробышевский молчал. Он сурово насупился, опустил голову, морщился, словно у него болели зубы. И никому не было понятно, дошли ли до его души суровые слова осуждения.

Партийное собрание одобрило мероприятия хозяйственников о расстановке сил, о массово-политической работе, призвало всех коммунистов к повышению бдительности.

Печь не сразу перевели на высокое давление. Почти два месяца она работала по-старому. И это вызывало досаду бригад, которым хотелось скорее попробовать силы, применить новый режим работы.

Наконец печь была переведена на высокое давление. Первый день работы прошел спокойно. Домна работала ровно, особенных изменений не замечалось. Обнаруженные мелкие недоделки, быстро устранили. Но уже на следующий день начала капризничать. Без всяких причин печь похолодала, пошла неровно и в течение двух суток сделала 19 осадок.

Борисов спокойно говорил Шатилину:

— Давайте кокс. Облегчайте шихту…

Давали кокс, уменьшали расход известняка, но печь попрежнему шла неровно.

Горностаев, как и другие мастера, задолго до смены приходил в цех и уходил на шестую печь. Надо было изучить ее капризы, угадать поведение. Снова давали кокс, и мастера недоумевающе спрашивали Борисова: куда девается тепло, полученное от сжигания такого большого количества кокса?

— В этом надо разобраться, — отвечал начальник цеха, — высокое давление — штука капризная, пока не овладеешь ее секретами. Но мы его разгадаем.

В четвертой смене печь, наконец, пошла ровно и начала набирать производительность. Еще не раз бригады вступали в борьбу с капризами домны, которая, как говорили доменщики, «проявляла свой нрав».

Шаталин за эти дни заметно осунулся, похудел, но не так-то легко было побороть этого человека, прошедшего на Магнитке суровую школу освоения домен. Когда задували первую печь, Шатилин был горновым, и за эти годы он многое перевидал и испытал. Сидя в будке у контрольных приборов, он рассказывал:

— Только задули мы печь — водопровод вышел из строя. Наладили дело, выдали первые плавки, радость большая во всей стране… И вдруг опять несчастье — оторвался конус и упал в печь. Пока поднимали конус да налаживали, печь похолодала. Страх нас взял: а что, если козел образуется, погибла печь. Сижу унылый, расстроенный. И тут подходит старик один — он у нас за третьего горнового был. «Чего, говорит, расстроился?» А ты, говорю, не видишь разве — авария. «Так это разве авария? Вот у нас была авария — это, действительно, авария. На Гурьевском заводе дело было…» Смеемся над стариком: какая может быть авария на этом заводике, который в сутки давал 20 тонн чугуна. Там лошадь по подъемнику возила вагонетки с шихтой. Смех один. Ну, что, спрашиваю, за авария случилась на вашем гиганте? А он говорит: «Да ты, Алеша, не смейся. Авария серьезная. Кобыла хвост сожгла, а кобыла эта была не простая, а ученая — сама вверх и вниз по гудку ходила. Другой такой не найти…» Ну, развеселил старик… Теперь что: временная заминка. У нас теперь опыт какой, приборы, механизмы. Мы ее нрав чертовый разгадаем быстро. Все с нее возьмем, что полагается, да еще с процентами.

И все понимали, что речь идет о «чертовом нраве» доменной печи, к которой, несмотря на угрозы, Шатилин относился с большим уважением. Мастер был прав. Доменщики нашли пути ровной, бесперебойной работы печи. И производительность ее стала подниматься не по дням, а по часам. Домна начала давать чугуна на 100—120 тонн больше, чем раньше, расход кокса на тонну чугуна уменьшился почти на 35 килограммов. Это уже были реальные результаты работы на новом режиме…

* * *

Когда пришла весть о присвоении Борисову и Шатилину звания лауреатов Сталинской премии, Горностаев пошел на печь поздравить мастера.

— Слушай, Василий Кононович, — встретил его Шатилин, — ты, пожалуйста, без речей, а то мне не по себе становится. Ну, скажи, какой я подвиг совершил? Никакого. Это всех нас, доменщиков, поздравить надо. Высокое давление оправдало себя полностью.

Горностаев засмеялся.

— Скромничаешь! Не высокое давление оправдало себя, а люди. Понял? Люди… Вот людей и отметили. И руку тебе от души пожимаю.

— Ну, спасибо. Тебе желаю того же.

— А мне за что? Ты первый…

— Эх, Василий Кононович, сколько у нас этих «первых» будет. Сегодня высокое давление, а завтра горячее дутье или еще что-нибудь, кислород, например…

— Да, нам бы скорее высокое давление освоить, — сказал Горностаев. — Нам-то легче будет, вы путь проложили.

— Не говори зря. У каждой печи свой характер, сам знаешь…

Четвертую печь поставили на ремонт перед самыми октябрьскими праздниками. К концу ноября домна начала работать на высоком давлении газов. Шатилин был прав, говоря об особом характере каждой печи.

Горностаев не сводил глаз с приборов, стараясь во-время заметить малейшее изменение в печи. Руды в печи много, столб шихты большой — надо смотреть, да смотреть…

Однажды сменщик Горностаева, мастер Павел Данилович Беликов, предупредил:

— Обрати внимание вот на что: печь идет ровно, нагрузка руды на тонну кокса большая и температура кладки по приборам нормальная, а все-таки что-то не то. Все хорошо идет — вдруг у-ух! Обрыв. Надо бы печь подогреть.

— Хорошо, так и сделаю.

План был правильный: дать побольше кокса, подогреть печь, выровнять газовый поток. Только вошел мастер в будку посмотреть на приборы, как вдруг слышит глухой удар, сотрясение. Вбегает горновой Черевичный, взволнованный, бледный.

— Василий Кононович! Взбесилась, проклятая! Ухает. Такие осадки, что просто страшно.

Расчет мастеров был правильный, но опоздали они на каких-нибудь два-три часа. Пришлось остановить печь, сделать несколько искусственных осадок и выровнять ее ход. Потеряли на этом 200 тонн чугуна.

* * *

Прошел год. Большие перемены произошли в цехе. Новая технология, за которую боролись доменщики, была освоена на других печах, производительность домен резко возросла. Новое победило, и инженер Дробышевский открыто и честно признал, что это новое и передовое вытравило из его души чувство неверия и сомнения. Александр Филиппович Борисов за это время стал директором комбината и все с той же последовательностью и упорством помогал доменщикам осваивать передовую технологию.

Наступил октябрь. Зима пришла в этом году необычно рано. В начале октября выпал снег и лег прочно. А в цехах в эти дни забыли про холод, про снег и вообще про все капризы погоды. Мысли всех были обращены к Москве, к Кремлю, где в это время заседал XIX съезд партии.

Агитаторы ежедневно проводили читки съездовских материалов, которые превращались в задушевные беседы о новой пятилетке, о борьбе за коммунизм.

Горностаева утвердили пропагандистом кружка по изучению Краткого курса истории партии. Он проводил также беседы и читки газет в своей бригаде. Мастер досадовал на то, что времени для бесед, проводившихся перед работой, было мало.

В тот день, когда получили газеты с докладом товарища Маленкова, беседа прошла особенно активно. Рабочие собрались в помещении под эстакадой. Заглянул начальник смены инженер Петр Григорьевич Жигулев и остался. Славный путь прошел этот человек на Магнитке. Приехал сюда еще в 1929 году, был учеником столяра, потом горновым, здесь окончил техникум и институт. Человек простой, душевный и вместе с тем требовательный, коммунист Жигулев никогда не пропускал возможности побеседовать с рабочими.

Горновой Черевичный спросил:

— Сколько бы металла выплавляла наша страна, если бы не было войны?

Горностаев ответил:

— Товарищ Маленков говорит, что война задержала развитие нашей промышленности, примерно, на две пятилетки. В 1952 году будет выплавлено 25 миллионов тонн чугуна. Если бы не было войны, мы выплавили бы, примерно, 50 миллионов тонн чугуна…

Старый рабочий, машинист вагоно-весов, Блохин с досадой сказал:

— Вот что война делает… Сколько мы потеряли времени из-за фашистских извергов.

— И чего ждут рабочие капиталистических стран, — вставил пожилой рабочий, второй горновой Чиркин. — Сбросить бы всех поджигателей войны ко всем чертям…

— На обмане держатся да на штыках.

— Штыки! — сказал Блохин. — У царского правительства были и штыки, и нагайки и тюрьмы. Ничего не помогло, когда за дело взялись трудовой народ, коммунистическая партия. Инженер Жигулев поддержал старого рабочего.

— Народ — сила. Вот пример. Сколько веков стоял Урал нетронутым. Что было здесь? Старые заводы. Кустарщина. А теперь? Заводы Магнитогорска, Челябинска, Златоуста, Миасса… Это только в нашей области. А там еще Свердловск, Молотов, Нижний Тагил… Нигде в мире нет такого скопления богатств, как на Урале.

— Могучий край…

С гордостью, с душевной теплотой говорили о росте городов Урала, о новых заводах — особенно близких потому, что на них выросли, возмужали, их строили и осваивали. И так само собой случилось, что заговорили о делах цеха, о работе печи.

Говорили о том, что вот освоили работу домен на высоком давлении газов под колошником. Но партия учит не останавливаться на достигнутом. Теперь вот в директивах по пятой пятилетке ставится задача применять кислородное дутье в доменном процессе.

Жигулев разъяснил:

— Кислород — это большое дело. У нас домны берут сейчас обычный воздух, и вместе с кислородом в печь врывается гораздо больше азота: на одну часть кислорода — четыре части азота. Азот — это мертвый груз. Он не поддерживает горение, а лишь уносит с собой тепло. А если вдувать в печь кислород, то производительность печи резко увеличивается.

— А в чем трудность?

— Нужны установки для выработки кислорода. Кислород — это потом. У нас, если хорошенько посмотреть, и без кислорода резервов немало. Только взяться дружнее…

Мастер посмотрел на часы:

— Ну, пора по местам…

Поднялись, пошли радостные, одушевленные великой силой той замечательной правды, которую они слушали сейчас, читая доклад товарища Маленкова.

— Словно сил прибавилось, — сказал Петр Черевичный и тем выразил общее чувство.

* * *

Горностаев жил в Правобережном районе, в новом, недавно построенном доме. Он сошел с трамвая и, с наслаждением вдыхая морозный воздух, направился к дому. Он шел мимо больших, ярко освещенных домов, магазинов, кино. Вдалеке, на левом берегу реки Урал, рассыпались тысячи электрических огней. Над домнами и коксовыми печами висело зарево.

Дома Горностаев застал в сборе всю свою семью. Жена мастера, Феодосия Васильевна, или просто Феша, миловидная женщина лет тридцати пяти, встретила мужа упреками:

— Что у тебя сегодня было, к обеду опоздал?

— Собрание.

— А завтра что?

— Завтра я провожу занятия в кружке.

— Ну, а послезавтра?

— Выходной. Весь в твоем распоряжении.

— Ой, не верю…

Дома было тепло, чисто, уютно. Старший сын, Валентин, ученик 9 класса, готовил уроки. Младший сын, первоклассник Сергей, рассказывал отцу «чрезвычайные» события школьной жизни.

Горностаев слушал сына, а сам в это время думал о том, что хорошо бы, конечно, позабавить сынишку, да со старшим поговорить, с женой потолковать, рассказать ей о событиях дня, расспросить о домашних делах. Да вот время уже позднее, газету надо почитать, к занятиям подготовиться. Времени не хватает, жизнь так бурно идет, что, если бы в сутках было не 24, а 48 часов, все равно его бы для всего не хватило.

Феодосия Васильевна словно угадала мысли мужа:

— Тебе газету? Вот еще журнал пришел. Здесь статья Сталина.

Горностаев быстро поднялся.

— Замечательно! Феша, родная, дай скорее.

Василий Кононович взял журнал, удобно устроился за письменным столом, открыл чистую тетрадь и углубился в чтение работы Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР».

Сначала Горностаев думал сразу же законспектировать эту работу. Но чтение настолько его увлекло, что он забыл о своем намерении и, не отрываясь, прочел весь сталинский труд до конца. А потом долго сидел в глубоком раздумьи.

«Вот оно, новое сталинское слово, которое ждет весь народ», — думал мастер.

Как-то по-иному звучало теперь слово коммунизм. До сих пор это была радостная, светлая мечта. А сейчас оно становилось почти осязаемым.

«А что, — подумал он, — может случиться, что и Василий Кононович Горностаев будет жить при коммунизме. И очень даже может быть».

Эта мысль вызвала в нем чувство необыкновенной радости. Ему хотелось тут же поделиться с кем-нибудь этой радостью, и он оглянулся.

Все спали. Была уже глубокая ночь.