Ну и рожа у вас, товарищ Гитлер!

Ну и рожа у вас, товарищ Гитлер!

Полина Дашкова. Пакт: Роман. М.: Астрель

В центр обложки нового романа Полины Дашковой художник поместил женскую фигурку на пуантах — и ошибся: вместо балерины следовало изобразить Сталина, танцующего па-де-де с Гитлером. Конечно, Маша из кордебалета Большого театра, равно как и ее жених, благородный референт Илья, важны для сюжета, но все-таки главные персонажи книги — не эта пара, а та, другая, историческая. Именно вожди СССР и Третьего рейха вдвоем подталкивают скрипучие фабульные шестеренки произведения.

Действие начинается в 1937 году. Маша любит Илью, Илья любит Машу, к концу книги они поженятся, но отношения молодых людей являются лишь фоном для документального повествования. Потому что Дашковой не до романтики. Три года назад убит Киров. Год назад осуждены Каменев и Зиновьев. Иосиф Виссарионович продолжает преследовать уклонистов и троцкистов, а Адольф Алоизович — евреев и коммунистов. Московские процессы идут полным ходом, Красную армию и разведку подтачивают репрессии, вермахт вооружается, до аншлюса Австрии остались месяцы, до советско-германского пакта и начала Второй мировой войны — два года. И куда пойти немецкому антифашисту, который осознает, что Сталин «такое же чудовище, как наш фюрер»?..

С некоторых пор в отечественной литературе возникла причудливая мода: мэтры беллетристики все чаще дистанцируются от породившего их жанра-кормильца и пытаются мигрировать в область «серьезной» прозы. Первопроходцем выступила Маринина, сочинив объемистую «семейную сагу», почти лишенную детективной интриги. Позже к ней присоединились Донцова со своими трагическими мемуарами и Акунин с «Аристономией», а теперь их компанию пополнила и Дашкова.

Ничего дурного в такой литературной миграции нет, да и автор «Пакта», обличая нацизм и сталинизм, делает благое дело. Проблема в другом. Коммерческий успех в сферах массовой литературы ничего не гарантирует писателю за границей этих сфер. К тому же сочинитель, вступивший в иные жанровые пределы, часто смахивает на Рипа Ван Винкля, который проспал двадцать лет. Кто бы тактично объяснил автору, что мысль о фундаментальном сходстве двух репрессивных режимов и взаимной тяге их главарей, мягко говоря, не слишком нова? Еще до рождения Дашковой данная идея была небезболезненно отрефлексирована литературой — сперва на Западе («Слепящая тьма» Артура Кестлера, 1940), а потом и в России («Жизнь и судьба» Василия Гроссмана, 1959). Теперь, когда к этой Америке подплывает и Дашкова, следует напомнить, что материк давно открыт, фарватер промерен, буйки расставлены, а береговая линия обозначена на всех картах.

Притяжение «дамской прозы», которое так стремится преодолеть Дашкова, порой побеждает. Иногда даже кажется, будто сталинско-гитлеровская реальность не устраивает писательницу прежде всего из соображений эстетики. Эмоционалку Дашкову коробит, насколько вожди СССР и рейха гадки внешне. Вот лицо Сталина: «отечное, рыхлое, усыпанное глубокими оспинами и пигментными пятнами, оно казалось слепленным из комьев серой влажной земли». Вот Гитлер: «выпученные глаза-стекляшки», «жирно напомажены волосы, плечи узкие, таз широкий, лицо глупое». Вот Молотов, «приплюснутый, словно стукнутый мордой об стол». Вот «жирный психопат» Геринг: из-за морфия его лицо «было землисто-серым, чтобы выглядеть лучше, он пудрился, подкрашивал губы». Вот Маленков: «жирный, со слипшимся чубом на лбу, с трясущимся, как желе, двойным подбородком и воробьиным носом». Вот Буденный: «осанистый, как индюк, с дегенеративно узким лбом». Вот лицо Вышинского: «безгубый узкий рот прятался между тяжелым подбородком и рыжеватыми усами». Вот на лице Агранова «длинная прорезь безгубого рта». И так далее. Дашкова не устает напоминать и о хворях ее антигероев: Сталин «страдал радикулитом, гипертонией, псориазом, аденоидами, бессонницей и кишечными расстройствами», Ежов страдал, «кроме алкоголизма, еще и туберкулезом и псориазом», а Геринг, «кроме морфинизма и ожирения, страдал импотенцией».

Все эти пассажи на тему нездоровья и уродства вождей выглядят навязчивыми, а главное, лишены особого смысла. Ну да, над несоответствием физиономий и фигур главных нацистских бонз арийским стандартам красоты потешался еще карикатурист Борис Ефимов. И что с того? А Клим Ворошилов в молодости был недурен собой, а шеф гитлерюгенда Бальдур фон Ширах — так вообще красавчик. Прикажете радоваться? Или телевизионный Шелленберг, получив лицо Табакова, стал меньшей сволочью? А если бы вдруг фюрер НСДАП и генсек ЦК ВКП(б) были атлетичными и симпатичными, это что-то изменило бы? Если бы, например, Сталин оказался похож на Брэда Питта, а Гитлер — на Алена Делона, сталинизм и нацизм стали бы менее отвратительны? Или просто автору дамских детективов, глубокой эстетке П. Дашковой было бы легче с ними смириться?