XII. ДАНТЕ И ОН

XII. ДАНТЕ И ОН

Если у Данте одно из самых страдальческих лиц, какие только запомнились человечеству, и углы рта опущены, как бы с несказанною горечью, и плечи сгорблены, как бы под раздавливающей тяжестью, то, может быть, главная причина этого — не бедность, не изгнание, не унижение, не одиночество, не тягчайшая из мук его, — бездействие, а что-то другое, о чем он никогда никому, ни даже себе не говорит, и на что невнятный намек слышится только в этих страшных словах:

…О, Юпитер,

За нас распятый на земле, ужели

Ты отвратил от нас святые очи?[862]

Так ли это? Не грешные ли очи отвратили мы от Него? Медленно страшно охладевает сердце мира ко Христу; охладевает и сердце Данте. Точно черная тень легла между ним и Христом; точно Христос обидел его какой-то нездешней обидой, какой-то горечью неземной огорчил. Может быть, не наяву, когда думает он о Христе, а во сне, когда мучается Христос, — сердце его плачет: «не знаю, не знаю, не знаю кто кого разлюбил, я — Тебя, или Ты — меня!»

Кажется иногда, что между Христом и Данте происходит всю жизнь нечто подобное тому, что произошло в начале жизни между ним и Беатриче, когда она отказала ему в «блаженстве приветствия»: «я почувствовал такую скорбь, что, уйдя от людей туда, где никто не мог меня слышать, я начал плакать… и плача, уснул, как прибитый маленький мальчик».[863]

Кажется иногда, что есть два Данте: огненный, вспыхивающий, как молния, и потухающий, серый, холодный, как пепел: молнийный — обращен к Отцу и Духу, а пепельный — к Сыну.

Данте не то что разлюбил Христа, но как будто перестал любить или не захотел знать, что любит Его. К церкви ближе он, чем к Евангелию; к Евангелию ближе, чем к Христу; ко Христу ближе, чем к Иисусу. В том, что Христос воистину Сын Божий, он не сомневается. «Самая зверская, подлая и пагубная из всех человеческих глупостей то, что нет загробной жизни», — говорит он и мог бы прибавить: «Глупость такая же и то, что Христос не Сын Божий».[864] Данте верит во Христа, но любит его меньше, чем верит. — «Как бы я хотел любить Тебя, Господи! как бы я хотел отдать Тебе душу мою и тело мое! как бы я хотел отдать Тебе… о, если бы я знал что!» — этой молитвы св. Франциска Ассизского не мог бы повторить Данте.[865] Сердце его не «истаяло», как сердце Франциска, «памятью Страстей Господних пронзенное».

Кажется иногда, что Данте не понял бы этого «незаписанного» слова Господня:

Кто не несет креста своего, тот Мне не брат.[866]

В Сыне Человеческом Данте как будто не видит и не чувствует Брата. Холодом веет от таких геральдических образов, как Христос — «пеликан»,[867] или «грифон», запряженный в колесницу, на которой едет Беатриче в триумфальном шествии Церкви.[868]

Понял бы, вероятно, Данте, что ни Богоматери, ни даже Беатриче нельзя назвать «Венерой», а что Христа нельзя называть «Юпитером», не понимает. Что подумали бы христианские мученики, умиравшие за отказ почтить Олимпийских богов, если бы узнали, что Иисус некогда назван будет «распятым Юпитером»?

Со мной ты будешь вечным гражданином,

В том городе, где Римлянин — Христос, —

предрекает возлюбленному своему Беатриче.[869] В двух Люциферовых пастях две одинаковые жвачки — Иуда, предатель Христа, и Брут, убийца Юлия Цезаря.[870] Равенством этих двух казней не утверждается ли хотя бы от противного и в какой-то одной точке равенство двух святынь, — той, что идет от царя земного, Цезаря, и той, что идет от Царя Небесного, Христа?

Если Данте в исповедании веры своей перед апостолом Петром не упоминает ни словом о воплощении Сына Божия в Сыне Человеческом, то едва ли это случайность, так же, как то, что в «Комедии» нет ни Голгофы, ни Воскресения Христа, ни Евхаристии или все это есть, но только во внешнем церковном догмате, а не во внутреннем религиозном опыте самого Данте; нет вообще Сына Человеческого, есть только Сын Божий.[871]

Очень «опасная тайна» всей «Божественной комедии», по слову одного из новейших истолкователей, заключается в том, что Искупление совершилось в жертве Голгофской только наполовину, потому что «Римский Орел» — не менее «святое знамение», sacrosancto segno, и не менее действительное орудие спасения, чем Крест.[872] В тайном строении Дантова мира эти два орудия находятся на двух концах земной оси: на одном из них, в Иерусалиме, — Крест, а на другом, — в земном раю, на вершине Чистилищной Горы и Древа Жизни, — Орел.[873] Если после первой победы над злом, силою Креста, не совершится и вторая победа, силою Орла, то первая — тщетна.[874]

В чем большее отступление от Христа, — в том, чтобы утверждать, как Ницше и все его бесчисленные ученики, что христианство совсем «не удалось», или в том, чтобы утверждать, как Данте, что оно удалось «наполовину»?

Что такое искупление для Данте? «Мщение», vendetta, совершаемое — страшно сказать — Отцом над Сыном: «мщение совершить над Христом — славу эту дало ему (Тиберию) Правосудие Божие».[875] Большее извращение основного христианского догмата трудно себе и представить.[876]

«Что направляет стрелу твою к этой цели (к любви)»? — спрашивает апостол Иоанн, и Данте отвечает: «философские доводы», filosofici argomenti.[877] Трудно себе и представить большее извращение христианского опыта.

Это будет иметь необозримые для всего христианского человечества последствия в том, что сам Данте называет «великим отказом», il gran rifiuto, «отступлением» от Христа.[878]

Отступи от меня, чтоб я мог подкрепиться, прежде, нежели отойду и не будет меня (Пс. 38, 14), —

скажет Христу все христианское человечество, — праведно или неправедно, — этого Данте не может или не хочет решать, мучаясь этим не наяву, а только во сне: «ужели Ты отвратил от нас святые очи?»

Духа называет Сын «Утешителем», как будто знает, что чем-то невольно огорчит людей, от чего надо будет их «утешить» Духу. Может быть, один из огорченнейших и в утешении наиболее нуждающихся — Данте. Что отделяет его от Христа? То же, что Первый Завет отделяет от Второго, Царство Отца — от Царства Сына, а может быть, и Второй Завет — от Третьего, Царство Сына — от Царства Духа, по Иоахимову «Вечному Евангелию».

На две половины разрублено человечество Его мечом,

не мир пришел Я принести, но меч. (Мт. 10, 34.)

В той половине, языческой, до удара меча, все или почти все погибли, а в этой половине, христианской, после удара, — кое-кто спасется. Тем же мечом и душа Данте разрублена — «разделена»: «было в душе моей разделение». Две половины человечества и в его душе хотят и не могут срастись, как два обрубка змеиного тела. «Душа человеческая, по природе своей, христианка», учит Тертуллиан. Нет, полухристианка, полуязычница, как это видно по душе Данте.

…Сомненья древний голод

Меня терзает вот о чем…

Родился человек на берегах у Инда,

Где о Христе никто не знает и не слышал;

Был праведен во всех своих делах,

Насколько разум наш постигнуть может;

И жизнь прожив безгрешно, — умирает,

Крещения лишенный. Кто ж осудит

Его, каким судом, и по какой вине?[879]

Данте знает или чувствует, что единственный ответ на этот вопрос: «а ты кто человек, что споришь с Богом?» — вовсе не ответ, а затыкание рта (Рим. 9, 20).

…В это царство (рай),

Без веры во Христа, вступить не мог бы

Никто, ни прежде, чем ко древу

Был пригвожден Господь, ни после.

Но знай, что многие твердятся «Христос!

Христос!»

И дальше будут от Христа, чем те,

Кто никогда его не знал.[880]

Дальше будут от Христа знавшие Его, и все-таки спасутся; ближе будут ко Христу не знавшие Его, и все-таки погибнут? Разум Данте молчит, не спрашивает: «За что?» — но сердце его тихо плачет, как у того «прибитого маленького мальчика».

…Я в них узнал обиженные души.[881]

Данте, может быть, и сам — одна из этих душ.

«Я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев, родных мне по плоти, мог бы сказать и Данте, как Павел» (Рим. 9,3).

Праведного язычника, Рифея Троянца, Данте видит в раю, в сонме великих святых.

За то, что отдал прямоте душевной

Там, на земле, он всю свою любовь,

Бог открывал ему глаза слепые,

От благодати к благодати,

На будущее искупленье наше;

И он уже в него поверил так,

Что не терпел языческого смрада

И обличал порочный род людской.[882]

Спасся праведный, почти святой, язычник Рифей, а не менее святой Виргилий погиб:

Я небо потерял за то, что во Христа

Не верил; нет иной вины за мной.[883]

Это могли бы сказать с Вергилием все погибшие невинные, в дохристианском человечестве, потому что не верить во Христа, еще не пришедшего, — какая же это вина?

Как много есть желающих бесплодно,

Таких, кто мог бы утолить желанье,

Но мучиться им будет вечно!

Я мудрого Платона разумею,

И Аристотеля, и множество других, —

так он (Вергилий) сказал, —

…и, вдруг челом поникнув,

Умолк, в смущении.[884]

А когда опять заговорит, то скажет:

…праведным судом

Я обречен на вечное изгнанье.[885]

Изгнан, вместе с некрещеными младенцами, в жалкий, детский ад, где слышатся «не громкие вопли, а только тихие вздохи» неутолимой тоски.[886] Если разум Данте соглашается и с этим «праведным судом», то сердце его с ним согласиться не может, но опять молчит, не спрашивает: «За что?» а только тихо плачет, как один из тех некрещеных младенцев в аду.

Праведность всего дохристианского человечества олицетворяется для Данте в «мудром учителе», «сладчайшем отце» его, Вергилий, в ту минуту, когда говорит ему поэт Стаций, обращенный им в христианство язычник:

Ты был тому подобен, кто светильник

Несет во мраке позади себя,

Светя, в ночи другим, но не себе, —

Когда предрек: «Век новый наступает,

Свет правды скоро воцарится в мире,

Божественный нисходит с неба Отпрыск…»

Я обращен тобою ко Христу.[887]

В эту минуту Виргилий для Данте — его же собственная, языческая тень: так же несет и он «светильник во мраке, позади себя, путь освещая другим, но не себе; и так же осужден, если не в том мире, то в этом, на „вечное изгнанье“».

Только что появляется в земном раю Чистилища небесный вождь Данте, Беатриче, — вождь его земной и подземный, Вергилий, исчезает перед нею, как ночная тень перед солнцем. Пристально глядя на Беатриче, Данте не замечает сразу этого исчезновения и обращается к Виргилию, «с таким же доверием, с каким дитя, в испуге или в печали, к матери бежит».

Но не было Вергилия со мной,

Ушел отец сладчайший мой, Вергилий,

Кому мое спасенье поручила

Владычица моя. И все, что видел

Я здесь, в земном раю, не помешало

Слезам облить мои сухие щеки…

И потемнеть от них лицу.[888]

С этими-то слезами, может быть, и отвращает он грешные очи от Христа, или Тот отвращает от него «святые очи». Данте, который «видит все», — только не это — Лик Христа — вдруг слепнет: не может или не хочет заглянуть Ему прямо в лицо. Так же, как у тех двух учеников, на пути в Эммаус, глаза у него «удержаны» (Лк. 24,16).

Я был, как тот, кто хочет вспомнить

Забытое виденье, и не может.[889]

С огненного неба. Эмпирея, нисходит Христос в восьмое небо Неподвижных Звезд.

И мне сказала Беатриче: «Вот Христа

Над миром торжествующее войско»…

…И я увидел тысячи лампад;

Все были Солнцем зажжены одним,

Как все земные звезды — нашим солнцем.

И сквозь его живое пламя Лик

Просвечивал таким могучим светом,

Что вынести его не мог мой взор…

Чтобы не видеть этого Солнца — Лика Христова, Данте отвращает от него глаза и смотрит в лицо Беатриче.

«Зачем ты так влюблен в мое лицо,

Что и смотреть не хочешь на прекрасный,

В лучах Христа цветущий, Божий сад…

Где Роза, в ней же Слово стало плотью,

Где Лилия, чье сладкое дыханье

Ведет нас всех по верному пути?»

Так мне сказала Беатриче, и, покорный

Ее веленью, попытался вновь

Я разомкнуть мои слепые вежды.

Но точно так, как на земле, бывало,

Под солнечным лучом, прорвавшим тучу,

Цветущий луг я видел, в блеске солнца,

А сам покрыт был тенью, — так и здесь

Увидел я бесчисленные сонмы

Молниеносных лиц, но озарившей

Их молнии не видел…

О, Тихий Свет Христов, вознесся Ты на небо,

Чтоб слабых глаз моих не ослепить.[890]

Так, в этом мнимом видении Христа обнаруживается действительная невидимость Его для Данте. Вечно для него памятное видение — Беатриче, а Христос — «видение забытое», visione oblito. Солнцем Беатриче — ее улыбкой — затмевается для него «Солнце Христа». Ближе ему, нужнее, действительнее Христа — Беатриче.[891] Данте не знает и не видит Христа, или меньше знает и видит Его, чем Беатриче, потому что меньше любит Его, чем ее, или меньше помнит свою любовь к Нему, чем к ней. Вместо Него — Она. Данте видит Его только в ней.

Взгляни ж теперь на этот лик (Марии),

Подобнейший Христову Лику:

Ты в нем одном Христа увидеть можешь.[892]

Лик Беатриче, земной девушки в прошлом, — Небесной Девы, Марии в настоящем, — Матери-Духа в будущем: Лик Единой в Трех. Это и значит: Данте может увидеть Его, Сына, только в Ней — в Матери.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Данте XX века

Из книги Мировая художественная культура. XX век. Литература автора Олесина Е

Данте XX века Имя Франца Кафки (1883-1924) в мировой художественной культуре вспоминают, когда речь идет об интеллектуальной литературе, взрывающей традиции изнутри. Писателя называли «ясновидцем», «визионером», «пророком», «Данте XX века». Сам писатель воспринимал творчество


Данте

Из книги Избранное. Том I-II. Религия, культура, литература автора Элиот Томас Стернз


Данте современности

Из книги Том 6. Статьи и рецензии. Далекие и близкие автора Брюсов Валерий Яковлевич


ДАНТЕ

Из книги Собрание сочинений в десяти томах. Том десятый. Об искусстве и литературе автора Гёте Иоганн Вольфганг

ДАНТЕ При оценке выдающихся качеств души и духовной одаренности Данте мы тем справедливее воздадим ему должное, когда не будем терять из виду, что в его время жил также и Джотто и что тогда же проявилось во всей своей природной мощи изобразительное искусство. Этот


«ЖИЛ И ПЕРЕВЕЛ ДАНТЕ»

Из книги ПО СТРАНЕ ЛИТЕРАТУРИИ автора Дмитриев Валентин Григорьевич

«ЖИЛ И ПЕРЕВЕЛ ДАНТЕ» Первые отрывки «Божественной комедии» появились на русском языке в 1823 году. Затем ее переводили и прозой (1842) и стихами, но полностью это замечательное творение великого итальянского поэта было издано у нас впервые лишь в 1879 году в переводе Дмитрия


Данте Алигьери

Из книги Литература 8 класс. Учебник-хрестоматия для школ с углубленным изучением литературы автора Коллектив авторов

Данте Алигьери На рубеже XIII и XIV веков в Италии расцветает талант одного из самых великих поэтов.Данте Алигьери родился во Флоренции, первой в мире буржуазной республике, и хотя происходил из старинного аристократического рода, добровольно записался в ремесленный цех


ПРЕДИСЛОВИЕ. ДАНТЕ И МЫ

Из книги Данте автора Мережковский Дмитрий Сергеевич

ПРЕДИСЛОВИЕ. ДАНТЕ И МЫ «Три в одном — Отец, Сын и Дух Святой — есть начало всех чудес».[1] Этим исповеданием Данте начинает, в «Новой жизни», жизнь свою; им же и кончает ее в «Божественной комедии»: Там, в глубине Субстанции Предвечной, Явились мне три пламеневших


IX. АНТИ-ДАНТЕ

Из книги автора

IX. АНТИ-ДАНТЕ В каждом человеке есть два человека: он сам и двойник его, с его же собственным, но отраженным и опрокинутым, как в дьявольском зеркале, — противоположным лицом. Ax, две души живут в моей груди! Хочет одна от другой оторваться… Нет, обе хотят в смертном бою


XII. ДАНТЕ И ОН

Из книги автора

XII. ДАНТЕ И ОН Если у Данте одно из самых страдальческих лиц, какие только запомнились человечеству, и углы рта опущены, как бы с несказанною горечью, и плечи сгорблены, как бы под раздавливающей тяжестью, то, может быть, главная причина этого — не бедность, не изгнание, не


ХIII. ДАНТЕ И ОНА

Из книги автора

ХIII. ДАНТЕ И ОНА Выше сфер высочайших возносится вздох сердца моего; новая мысль, которую Любовь внушила сердцу, плача, влечет его к себе.[893] Этот религиозный опыт Данте повторится и в опыте Гёте: Вечная женственность Влечет нас к себе. «Снизу вверх влечет», pur su lo tira, у