ВВЕДЕНИЕ

ВВЕДЕНИЕ

То, что времени катастрофически не хватает, мы впервые поняли лишь во второй половине XX века.

Разумеется, и все предыдущие столетия писаной человеческой истории раздавались стенания по поводу быстротечности «дней земных». Мало кто уходил из жизни, устав и пресытившись, в покое, как мечтал о том русский ученый Мечников; большинство уносило с собой в могилу невыполненные задачи и нереализованные мечты. Правда, оставались дети и внуки, написанные книги, возведенные города и крепостные стены. Но все же неправдоподобная краткость жизни удручала, а темп изменений пугал. Да и книги устаревали, а города разрушались; что касается детей, то каждое уходящее поколение смотрело на них с иронией: все-то они торопятся…

Так было, по-видимому, всегда — пока не пришло наше время. Стало общим местом повторять, что только с приходом этого — двадцатого по счету в большинстве календарей — столетия темп изменений в обществе, технике, индивидуальной психологии возрос настолько, что стал заметен всем. Молодым и старым, «прогрессистам» и реакционерам. Мое поколение было, вероятно, первым, кому во всеуслышание объявили: вы уже способны не только уничтожить себя самих, но и жизнь на Земле в придачу. Отрезая тем самым всем будущим поколениям саму возможность новых и, может быть, более удачных попыток.

«Никогда не говори „никогда“ — гласит пословица. Успокаивающая многих мысль, восходящая к ветхозаветному пророку: что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Покружит ветер — и вернется на круги своя. Суета сует, одним словом. Стоит ли переживать…

В наше время и пословицы, содержащие концентрированный народный опыт и освященную веками библейскую мудрость, следует оценить критически. Возможно, ошиблись и они: не вернется ветер на круги своя и с исчезновением последнего человека наступит Ничто. Если мы допустим.

Мы в полной мере ощущаем, как не хватает времени. А прогресс (прогресс?) мчит все быстрее, и уже не успеваешь не то что задуматься о будущем, но и хорошенько разобраться в происходящем рядом с тобой. Собственно, не стоит долго распространяться на эту тему: читатель, вспомнив на минуту, что произошло на его глазах за последние пять лет, за год, сам решит для себя, что это за время, в которое мы живем.

Для пишущих книги — безусловно тяжелое. Не до книг; успеть бы сказать все, что хочешь, в газетах и журналах — завтра это может устареть. Актуальная сиюминутность властно завладела нашим вниманием, и вот уже раздаются голоса, что хватит, нет времени на романы, эссе, трактаты — подождут… При всем моем внутреннем неприятии этой идеи ей не откажешь в убедительности.

Ведь верно: во всех наших „внутренних“ делах сегодня царствует публицистика (и царствует по праву, демонстрируя, на что она способна). Даже возвращенные из директивного „небытия“ шедевры отечественной художественной прозы многие читают прежде всего как своеобразный фактический комментарий к событиям — а не тенденциям — нашей недавней истории.

На эту тему много спорят. Но вот что лично для меня совершенно неоспоримо, так это незавидная участь тех авторов, кто пишет не прозу, а исследование, монографию, эссе (жанр тут не важен) на темы политики. В этой сфере изменения пошли лавиной, и „устареть“ можно не за год — за месяц. Во время работы над книгой я встречал много трудов, изданных совсем недавно, авторы которых сегодня дорого бы дали, чтобы переписать их с начала до конца.

Давайте вспомним только два факта.

За последние пять лет экстравагантная, хотя и тщательно просчитанная на компьютерах, научная гипотеза „ядерной зимы“ превратилась из абстрактных забав математиков, биологов, геофизиков в очевидную истину. Настолько очевидную, что она ныне набатом гудит в головах и политиков, и простых людей!

За последние пять лет камень преткновения ведущих политических сил современности — тезис о непрекращении идеологической борьбы, несмотря ни на что, — наконец-то начали сдвигать с дороги. Начался поиск точек соприкосновения в мировоззрениях, заложены первые камни в основание повой системы приоритетов, в которой главной и определяющей на сегодняшний день признается ценность человеческой жизни и жизни человечества на Земле.

Впрочем, об этом сейчас написано много. Не углубляясь далеко в „политику“, вспоминаю только два события, потрясшие меня на протяжении этих последних пяти лет:

Московский форум „За безъядерный мир, за выживание человечества“, на котором Генеральный секретарь ЦК КПСС открыто сказал о том, что наша страна готова добровольно отказаться от статуса „великой ядерной державы“ (ибо что за величие, тем паче гордость — нести скрытую угрозу прежде всего самим себе!); и визит президента США в Москву — в самое сердце „империи зла“…

Какие сдвиги в сознании политических лидеров! А времени-то прошло всего ничего. Пять лет

Материал для книги я собирал в основном в те два года, когда лексикон наш пополнился словами „Чернобыль“ и „Челленджер“, ставшими трагическими символами времени. И были проведены две встречи на высшем уровне, когда внимание всего мира было приковано к столицам маленьких государств: Женеве и Рейкьявику. И был осуществлен первый в истории — пусть частный — опыт отказа от идеи ядерного превосходства: продолжавшийся более года советский односторонний мораторий на ядерные испытания.

А написана книга была за год. За который к историко-географическим вехам на карте планеты, Женеве и Рейкьявику, прибавились еще две столицы, на сей раз главных стран-антагонистов, — Вашингтон и Москва. И был подписан первый в истории договор о разоружении, объявивший вне закона сразу два класса ракет с ядерными боеголовками.

Неудивительно, что первоначальный план книги много раз переворачивался с ног на голову. И не единожды я поддавался паническому настроению: все летело к черту, ибо действительность буквально наступала на пятки, а когда и обгоняла на повороте…

К счастью, однако, в мои планы вовсе не входило писать „книгу о сегодняшнем дне“. В отдельных местах она таковой получилась, но задумана была прежде всего как размышления о прошлом и будущем. Не хотелось повторять многочисленные труды других авторов о природе войн, о войнах ядерных и „звездных“, о конкретных политических инициативах правительств и стихийном антивоенном движении широких масс (об этом сегодня доступнее и оперативнее сообщают газеты). Интересно было порассуждать о другом. Об уже достигнутом человеческой мыслью — а это столетия поисков, находок и заблуждений! И о будущем, которое нас ожидает.

И ожидать которое пассивно — недопустимо.

„В настоящее время мы… находимся пока лишь на стадии „экзамена совести“. Всякий раз, когда наши сложившиеся общества, переживая беспрерывный кризис роста, начинают сомневаться в себе, они спрашивают себя, правы ли они были, вопрошая прошлое, и правильно ли они его вопрошали. Почитайте то, что писалось перед войной, то, что, возможно, пишется еще и теперь: среди смутных тревог настоящего вы непременно услышите голос этой тревоги, примешивающийся к остальным голосам“[1].

Французский историк Марк Блок написал это почти полвека назад, в самый разгар войны. В тот раз не прислушались (многие не желают прислушаться и к самой Истории) — почему бы сегодня не исправить ошибку? Ведь незнание прошлого, по словам того же Блока, „неизбежно приводит к непониманию настоящего. По, пожалуй, столь же тщетны попытки понять прошлое, если не представляешь настоящее“[2].

Спустя полвека можно дополнить ученого: и будущего.

В наши дни действительность столь остро связала в единые узелки опыт прожитый и опыт неиспытанный (который, однако, испытать-то никак нельзя!), что люди, если не хотят подвести черту под своим пребыванием на этой планете, уже не могут двигаться вперед, полагаясь только на знание прошлого. Необходимо хорошо разбираться и в картах будущего.

Впрочем, книга эта посвящена специфическим „прошлому“ и „будущему“. Реальному прошлому наших фантазий, мечтаний и страхов — и запечатленному в них воображаемому будущему.

Это не история фантастики как разновидности литературы и искусства. Фантастика, как и любая литература и искусство, остается производным той социальной среды, в которой она взращена. И которую, естественно, как-то отражает. Но та особая фантастика, о которой пойдет речь в книге, — фантастика о ядерной войне связана с реальностью еще теснее и парадоксальнее.

Объект ее исследования никакой иной литературой, кроме фантастической, исследован быть не может. Ядерной войны на Земле еще не случилось (если не считать тревожных предупреждений — Хиросимы, Нагасаки, Чернобыля), а сейчас мы все более уверенно осознаем, что это вообще событие одномоментное — произойди она, и это будет первым и последним опытом такого рода. Некому будет им воспользоваться. А посему, как четко сформулировал задачу английский писатель Мартин Эмис, „до тех пор, пока мы не знаем, что делать с ядерным оружием, мы должны учиться писать о нем“[3].

Оттенок „фантастичности“ окутывает вообще все, что с ядерной войной связано — хотя угроза ее куда как реальна. Парадокс… Но, чувствуя недоверие к парадоксам или просто нежелание в них разбираться, к теме этой лучше не подступаться…

„…Военная теория ядерной войны, — пишет видный советский историк Д. М. Проэктор, — в отличие от всех в истории военных теорий, так или иначе связанных с практикой, с чем-то осязаемым, есть абстракция, оперирующая категориями, привносимыми скорее мыслью, даже фантазией (курсив мой. — Вл. Г.), чем действительным опытом, хотя всегда считалось, что военная теория должна базироваться прежде всего на опыте“[4].

Если уж в такую грубо практическую сферу, как военная стратегия, проникла фантастика, то что говорить об идеологии, науке и искусстве, массовом сознании!.. Кроме того, есть еще одна область странного пересечения ядерной реальности и ядерной фантастики.

Оказалось, что, в отличие от безответственных политиков и военных, долгие годы преподносивших свои фантазии в качестве „мудрых и реалистичных“ стратегических доктрин, многие профессиональные писатели-фантасты разрабатывали все эти сюжеты в своем творчестве. С разной степенью успеха, на неодинаковом художественном уровне и движимые далеко не одними и теми же намерениями (в том числе, как убедится читатель этой книги, и небезобидными), они создали сообща уникальную в своем роде библиотеку ядерного опыта.

„Используя художественную прозу в качестве зеркала, в котором отражаются наши социокультурные установки на опасность, связанную с гонкой ядерных вооружений, я постараюсь помочь вам прежде всего лучше понять эти установки. Обычно ядерная война вызывает такую тревогу, что большинство озабочено одним: как бы обезопасить себя от самих мыслей об этом. Наступает отчаяние, растет беспочвенная вера в то, что „там наверху“ и в „ученых сферах“ все знают и отдают себе отчет в сложности создавшейся ситуации; многие вообще поддаются „избирательной“ апатии. Все это до некоторой степени присутствует и в художественной литературе, поэтому данную книгу можно рассматривать как сборник новой информации о наших тревогах и страхах. Но именно эта литература в силу ее образности может подойти к исследованию проблемы таким манером, что проблему просто невозможно будет обойти стороной. Художественная литература о ядерной войне может оказать непредсказуемое влияние на мир, постоянно балансирующий на ее грани“[5].

Я взял эту цитату из предисловия к другой книге, к которой не раз еще собираюсь возвращаться. Но хочу надеяться, что те же самые слова вполне подходят и к моему замыслу (об исполнении его судить, конечно, не автору, а читателю).

Писать о научно-фантастической литературе можно по-разному. И тем, кого привлекает больше художественный анализ текстов или лежащих в их основании структур, данная книга может показаться малоинтересной. Уже после выхода моей предыдущей книги — „Четыре путешествия на машине времени“ (из ее последней части и „проросла“ со временем книга, которую вы держите в руках) — автор получил от ряда читателей упрек в недостаточности художественного анализа, в том, что недопустимо мало внимания было уделено стилю, образности, структурам разбираемых произведений… Что ж, упрек принимается. Но каждый пишет о том, что ему ближе.

Признаюсь, мне интереснее социальная судьба тех или иных научно-фантастических идей, нежели их жизнь в собственно литературе. И не отказывая себе в удовольствии отмечать на полях этой книги несомненные литературные достоинства отдельных произведений (а когда таковые достоинства есть, кто ж против!), я все-таки буду стараться следить за тенденцией, за общим движением и перипетиями социальной мысли. За ее иногда поразительными откровениями и тупиками, честь „открытия“ которых великие писатели делят с авторами, ныне полузабытыми…

Значение научно-фантастической литературы (а в последнее время и кино), вообще фантазии преувеличивать не следует. Но нельзя и недооценивать силы воображения. Тем более презрительно игнорировать: люди, мол, серьезным делом заняты, а вы тут со своей фантастикой… Великий Иммануил Кант предупреждал об этом два столетия назад в своем труде „К вечному миру“: „Для законодательного авторитета государства, которому следует приписывать величайшую мудрость, унизительно, по-видимому, искать поучения о принципах своего поведения относительно других государств у подданных (философов), но все же делать это весьма благоразумно… Говорят, например, о философии, что она служанка богословия… Но из этого еще не ясно, „идет ли она с факелом впереди своей милостивой госпожи или поддерживает позади нее ее шлейф“[6].

Я перехожу к рассказу об „идущих с факелом“ и „несущих шлейф“. И меня все не покидает мысль, что великий философ мог бы сказать такое и о писателях-фантастах.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.