Владимир Федорович ОДОЕВСКИЙ

Владимир Федорович

ОДОЕВСКИЙ

Журнал подневных записей В.Ф. Одоевского[38] своим названием и содержанием выделяется в ряду классических образцов дневниковой прозы. Он велся в форме «текущей хроники и особых происшествий» уже немолодым писателем в последнее десятилетие его жизни.

Время, в которое был начат дневник, и возраст его автора определили функциональное своеобразие этого произведения.

В истории жанра наберется немного примеров, когда дневник начинали вести во второй половине жизни. Помимо Одоевского, к данной группе относятся П.И. Чайковский, A.C. Суворин, П.Е. Чехов, Е.И. Попова, В.В. Розанов и некоторые другие авторы. Если вообще мотивы ведения дневника лежат в психологической сфере, то для дневников, начатых в зрелом возрасте, это особенно характерно. Изменения в психике человека, проживающего вторую половину жизни, обостряют потребность в близком собеседнике, которому можно передать накопившиеся сокровенные мысли. Те, которые находят такого собеседника в дневнике, острее испытывают душевное одиночество и потребность в самовыражении. Дневник выполняет для них компенсаторную функцию так же, как для периода индивидуации, только измененную качественно. Функциональный вектор ранних дневников направлен вовне, на психологическую адаптацию к внешнему миру, поздних – вовнутрь, на поддержание равновесия стихий сознания и бессознательного. Во втором случае события внешней жизни могут не только отражаться в дневнике в равной мере с фактами сознания, но и составлять его содержательную основу. Однако их главное назначение – интегрироваться в сознании автора, переживаться эмоционально.

На эту общую для поздних дневников тенденцию у Одоевского накладывается еще и обстоятельство временного характера. Дневник был начат в конце 1850-х годов, когда в социально-политической жизни страны наметился коренной перелом. После тридцати лет политического застоя возродился интерес к злободневным общественным проблемам, о которых можно было говорить и писать относительно свободно. Фактами повседневной жизни стали явления, невозможные в недавнем прошлом. Деформировались многие стереотипы сознания.

Дневник наряду с другими литературными жанрами отразил новые веяния эпохи. Это отражалось прежде всего в принципах отбора жизненного материала. В дневниках пред– и пореформенной эпохи встречается большое количество информации, полученное из косвенных источников, – слухов, газетной полемики, неофициальных мнений официальных лиц, политических анекдотов, вплоть до откровенных сплетен. Данное явление было свойственно как дневникам начинающих авторов (H.A. Добролюбов), так и опытным хроникерам (В.А. Муханов, A.B. Никитенко, И.М. Снегирев).

Дневник Одоевского является лучшим примером, иллюстрирующим данную тенденцию. Он начат как раз на историческом переломе, в годы, когда писатель приобщался к государственной деятельности (стал сенатором) и свертывал собственно литературную работу. В дневник как бы перетекает тот материал, который его автор не в состоянии переработать художественно. Для литературно-эстетического сознания Одоевского подобный материал оказывается неприемлемым.

Обращение Одоевского к дневнику на первый взгляд выглядит неожиданным. Стареющий писатель, осколок ушедшей в прошлое культурной эпохи, берется осваивать новый для него литературный жанр, столь не свойственный его философскому складу ума. В то же время неистощимый интерес автора «Русских ночей» к различным сферам бытия, свойственный ему на протяжении всей жизни, находит в дневнике почти идеальную форму выражения. Может быть, впервые за свою долгую творческую жизнь бывший «любомудр» имеет дело с не отобранным и не возведенным в художественно-философскую категорию материалом.

Любопытна сама форма ведения дневника. Записи делались на разграфленных листах большого формата, где помимо месяца и числа было впечатано: «Место пребывания», «Чем занимался?», «Что видел?», «Что делал? Слышал? Читал?»; «с 8 ч. утра до 4 ч. вечера», «с 4 ч. вечера до 12 ч. ночи». Напечатанный типографским способом ежедневник, видимо, и подсказал Одоевскому форму, которая бы соответствовала его замыслу.

Правда, не всегда и не во всем писатель следовал подобному трафарету, так как запечатленные в дневнике мысли почти всегда были содержательнее и шире намеченных рубрик. Такое несоответствие объясняется и свойствами самого жизненного материала, который ломал привычные схемы ведения дневника у более консервативных в литературном отношении авторов, чем Одоевский, например у И.М. Снегирева.

Однако напряженность между формой и содержанием была кажущейся. Если содержание чрезмерно расширялось и грозило выйти за рамки дневникового жанра в рассуждениях и анализе, трафарет служил своего рода ограничителем, направлявшим вольную мысль в нужные границы.

В основе пространственно-временной организации материала дневника Одоевского лежит сознательная установка: автор задается целью мыслить континуально. Для этого он вписывает в свою хронику явления и факты, одновременно происходящие в различных пространственных точках.

Расширение горизонта творческого мышления было свойственно эпохе 60-х годов, и как исторический факт было прогрессивным явлением. Оно характерно для многих авторов дневников той поры. У Одоевского подобная тенденция имела свои особенности.

Для создателя первого философского романа такой принцип хронотопа не был открытием. Он входил в замысел «Русских ночей». Роман построен на идейном сопряжении событий различных временных рядов. Так же выстраиваются события и в «хронике». Однако в «Русских ночах» они осмыслены философски, т. е. на уровне широких обобщений, тогда как в дневнике даны как «сырой материал», подходящий разве что для будущей обработки. К «текущим» событиям не могло быть иного отношения, так как они не обладали свойством завершенности.

В дневнике Одоевского «текущие» события и «текучесть» являются двумя разными категориями. Первая тождественна понятию «современность», вторая означает «длящуюся действительность». Именно последнее понятие характерно для описанных в дневнике событий: «В Синоде разногласие по поводу христианства и современности <…> События Польши тревожны» (с. 133); «Людовик Наполеон устроил перемирие на 5 дней» (с. 215); «Говорят история в Театральной школе <…> Что такое в Твери?» (с. 145).

Однако синхронное изображение пространственно удаленных событий не является единственным принципом хронотопа у Одоевского. Дневник изобилует историями из недавнего прошлого, из николаевской эпохи. Анекдоты, исторические факты, легенды, живописующие нравы и порядки того времени, соотносятся с событиями современности по тематическому признаку. Главной темой «хроники» является панорама внутриполитической жизни пред– и пореформенного периода. Исторические свидетельства становятся своего рода камертоном хроникального повествования о современности («Чагин Алекс. Ив. рассказывал мне следующий анекдот 30-х годов», с. 171).

В сферу континуального хронотопа вовлекаются и многие образы дневника. Нередко они даются не как самостоятельные портреты или силуэтные наброски, а соотносятся по принципу синхронности. Одоевский показывает многообразие мира не только посредством параллельно происходящих событий – от этого картина получилась бы неполной, – но и соединением в одном временном ряду судеб разных людей: «Существование Путятина, как министра просвещения, производит в публике неблагоприятное впечатление <…> Про Михайлова <…> пишут <…> Говорят, Бакунин убежал из Сибири и через Амур и Японию едет в Лондон» (с. 141). Пожалуй, впервые в дневниковом жанре динамика истории показана при помощи движения отдельных человеческих судеб. Здесь Одоевский-хроникер использует опыт Одоевского-беллетриста, у которого в «Русских ночах» элементами картины мира были жизнеописания великих людей (Бах, Бетховен).

Образный мир дневников эпохи изменился под воздействием основных социальных тенденций. У опытных хроникеров все чаще человеческие образы даются в негативном плане. Преобладание критического подхода, резких и односторонних оценок при характеристике того или иного человека было результатом воздействия «обличительного направления» в русской литературе и общественной жизни той поры. Этому влиянию были подвержены не только «частные лица», но и государственные деятели и высокопоставленные особы. В их дневниках критика подменяет анализ характера. Подобная тенденция имела место в дневниках А.Ф. Тютчевой, A.B. Никитенко, П.А. Валуева, Д.А. Милютина.

Новое веяние не обошло стороной и Одоевского. В его дневнике негативизм является господствующим принципом характеристики человека. Однако в системе образов дневника можно выделить несколько разновидностей, которые различаются приемами их создания.

Прежде всего, образам хроники, как и образам дневников других авторов рассматриваемой эпохи, свойственна фрагментарность, отсутствие целостности. Писатель выделяет одно качество, одну черту и с ее помощью создает характеристику. Человек таким образом умаляется, низводится до единичной психологической или социальной функции: «Издатели: плут Аскоченский, вор Башуцкий и пара помешанных: Загоскин с Бурачком» (с. 136); «Смирнов очень храбрый человек – он имеет храбрость говорить глупейшие вещи, не моргнув глазом» (с. 226); «Приехал Виндишгрец <…> Этот старый паук пускает повсюду свои отравленные тенета <…>» (с. 95–96).

Подобные характеристики свойственны не только отдельным людям, но и коллективным образам. Их можно было бы назвать типами, если бы не упомянутая однобокость их трактовки. До типического им не достает психологической достоверности, все сведено к социальному и – еще уже – служебному положению целой группы или сословия: «Есть люди, у которых если отнять чины, то ровно ничего не останется. Вот почему они так отстаивают чинологию» (с. 217); «Это истинно возмутительно, – и вместе грустно, ибо все-таки эти люди, довольно высоко стоящие, и которые при случае могут попасть на важные места» (с. 219).

Односторонность наблюдается и в характерах, которые строятся не на личных наблюдениях автора, но заключают в себе общественное суждение. В таких случаях разноречивые, на внешний взгляд, мнения слагаются в единое представление о человеке. Одоевский словно ставит цель – дать убедительные, максимально «объективные» доказательства того, что данный характер и не может быть оценен иначе: «Толки о <митрополите> Филарете <…> Толпа у тела ужасная <…> Печали в народе не было видно <…> больше было заметно любопытства, глазенья <…> По Москве же ходит эпиграмматическая эпитафия <…>

                Послушать толки городские:

       Покойник был шпион, чиновник, генерал, —

На службе и теперь (не помню как) он мало потерял.

         По старшинству произведен в святые»

(с. 236–237).

Однако как художнику, создателю типов (пусть порой отрицательных), автору «Княжны Зизи» должен быть чужд односторонний взгляд на человека. И в дневнике, несмотря на приверженность Одоевского влиятельному направлению эпохи, то тут, то там встречаются попытки подняться над «частным» и «преходящим» в человеке и обозреть его с разных сторон. И если такие попытки не приводят к созданию полноценного конструктивного образа, то причину этого следует искать в противоречии между эстетическим чувством автора и жанровой природой дневника как хроники ежедневных событий.

В случае, когда образ не укладывается в рамки расхожих суждений о нем или в социально-иерархическую страту, он содержит в себе богатое эстетическое начало, правда, не выраженное, а в виде потенции. Писатель лишь намекает на него, помечает одним или двумя легкими штрихами: «Петров-Батурин – любопытная личность в остроге; лейб-гусарский офицер» (с. 224).

Образ автора в дневнике подвержен тем же изменениям, которые претерпел в 60-е годы жанр в целом. Прямые самовысказывания Одоевского в «хронике» практически отсутствуют. Его образ создается посредством косвенных характеристик и свидетельств других людей, приводимых в тексте записей. Данную тенденцию усиливает и то обстоятельство, что Одоевский, как уже было показано выше, начал дневник в зрелом возрасте, испытывая свойственные его летам психологические изменения. Мнения посторонних людей были для него не менее важны с этой точки зрения, чем самоощущения и самооценка. В дневнике образ автора дается отстраненно. Он выступает чаще не как субъект, а как объект повествования. Интерес к чужому мнению вообще, свойственный эпохе, в частности распространяется и на личность самого автора.

Многообразны источники, из которых Одоевский черпает мнения о себе. Это статья кн. П. Долгорукова, которая полностью приводится в записи под 24 ноября 1860 г.; высказывания некой Антоновской, квартиросъемщицы в доме Одоевского, в записи под 26 декабря того же года. Порой автор конструирует свой образ, прибегая к полемике с критиками, мнения которых также дословно приводятся в «хронике». Создается впечатление, что Одоевский намеренно отыскивает и с жадностью ловит на ходу всякое суждение о себе и своей частной жизни, чтобы поскорее занести его в дневник: «Про меня, после многих толков, рассказывают <…>» (с. 143); «В клубе зашел разговор (без меня), что ужасно скверно пишутся сенатские записки и что я над ними глаза порчу» (с. 174); «В «Будущности» <…> посвящена мне следующая любопытная статейка <…>» (с. 117).

Разноголосица, многообразие мнений эпохи отражаются и на образе автора. Как и другие образы его хроники, он сам становится объектом односторонних оценок, следствием которых является утрата целостности. Как у художника с философским складом ума подобные крайности вызывают у Одоевского удивление, которое выражается графически: «В шахматном клубе, говорят, на меня напали – и Лесков заступился. Ведь это очень забавно: псевдолибералы называют меня царедворцем, монархистом и проч., а отсталые считают в числе красных!» (с. 147).

Типологически дневник принадлежит к интровертивной разновидности этого жанра: «хроника» в основном сосредоточена на изображении внешних событий. В этом отношении она выделяется на фоне других продуктивных жанров в творчестве писателя. «Любомудр»-шеллингианец, философ и романтик Одоевский всегда интересовался «внутренним» человеком. И эта позиция находит подтверждение в одной из записей дневника: «Нет ничего интереснее второй жизни человека; внешняя жизнь выставлена напоказ всем. Внутренняя же, вторая жизнь есть скрытая основа, которая управляет всем существованием человека» (с. 146).

Однако в своей практике «хроникера» писатель оказывается далеким от того, чтобы применять свой излюбленный художественно-философский принцип. Этому есть несколько причин, о которых говорилось выше: далекая от установившегося порядка эпоха, замысел и творческая установка автора, наконец, жанровая природа «хроники»-дневника.

Правда, Одоевский в своих записках далек от механической фиксации событий. Аналитическое начало если и не преобладает, то явно присутствует в дневнике. Но в анализе Одоевскому не удается дойти до основ, глубин «текущих» явлений. Как человек другой эпохи он многое не в состоянии понять и правильно оценить. Порой ему просто не хватает времени для того, чтобы разобраться в сути события по причине его мимолетности. Этим вызвана фрагментарность, логическая незавершенность ряда записей. Кажется, что писатель оставляет их осмысление на «потом». Действительность преподносит новые факты, которые просятся на страницы журнала. Мысль не поспевает за ходом исторического времени, и «философствование» «по поводу» постоянно откладывается.

Одоевскому, может быть, и удалось бы проникнуть в суть происходящего, возьми он для анализа какой-нибудь сегмент исторической действительности. Но любопытство, желание охватить и запечатлеть как можно больше событий не позволяет вовремя остановиться и проанализировать случившееся. А справиться с таким объемом материала не представляется возможным. Поэтому его уделом до конца остается хроникерство. Даже в тех немногих записях, которые посвящены собственной, государственной и литературной деятельности и частной жизни, писатель не доходит до глубинного анализа проблем, оставаясь все время на поверхности.

Жанровое содержание хроники укладывается в определение дневника общественно-политической жизни. Замысел журнала Одоевского в точности соответствует его исполнению.

Дневник начат в период интенсивной подготовки крестьянской реформы. На его страницах нашли отражение важнейшие события того времени: общественные движения, тверская дворянская оппозиция, студенческие волнения 1861 г., польская тема, покушение и казнь Каракозова, политическая борьба эпохи «великих реформ».

Особое место в дневнике занимает тема сенаторства Одоевского. Ее преподнесение почти лишено личного оттенка. Она дается в контексте других событий в общем для всего произведения ключе. Одоевский выступает здесь не просто свидетелем, но активным участником происходящего. Его «сюжетная линия» встроена в движение исторического потока.

Злободневность и публицистическую остроту записям придает то обстоятельство, что источником информации для Одоевского преимущественно служат свидетельства очевидцев. При этом автор сортирует информацию, выбирая из всего многообразия материалы общественно-политической тематики. Это относится и к фактам личной жизни автора, который предстает на страницах своего дневника не как частное лицо, а в качестве государственного деятеля, человека определенных политических воззрений, потомка Рюриковичей. Реже – как известный литератор и музыкальный критик, собиратель древностей или осколок философской культуры 1820-х годов.

Из всех составляющих дневника как жанра наиболее радикальные изменения в 60-е годы произошли в методе. Оживление общественной жизни и вызванный им поток информации вынуждает хроникеров менять принципы отбора материала для своих дневников. Авторы уже не довольствуются личными наблюдениями; они все чаще обращаются к другим источникам и насыщают страницы своих журналов говором улицы, газетными сообщениями, авторитетными мнениями других лиц.

Впервые в истории жанра мы видим в дневнике Одоевского калейдоскопическую картину информационного изобилия. Кажется, писатель ловит любое мало-мальски правдоподобное сообщение и старается поскорее занести его в свой журнал. Порой он даже не брезгует такими источниками, которые еще недавно показались бы сомнительными для человека его круга, воспитания и культуры. Но, по замыслу автора, «хроника» должна вмещать в себя решительно все – в этом ее назначение.

Встает вопрос о достоверности источников информации и степени доверия к ним Одоевского. Почему маститый писатель, сенатор, человек высокой философской культуры рядом с сенатскими дебатами располагает сплетни Гостиного двора и «жареные» факты бульварной прессы? Разгадку этого психологического феномена нужно искать в необыкновенно возросшем доверии к свободному слову. Одновременно к старым источникам информации кредит доверия был здорово подорван. Официоз утратил то магическое воздействие на сознание человека, которым обладал в недавнем прошлом.

С аксиологической точки зрения все источники информации в это время уравниваются в правах. Это видно из того, что в дневнике Одоевского они зачастую соседствуют, располагаются в одном смысловом ряду. К ним относятся городские слухи, письма к автору и другим лицам, анекдоты, газетные статьи («Университетская история по городским толкам 1861 – сент. 25–26 – октябрь», с. 138; «Веневитинов при мне получил письмо от своего управителя из Симбирской губернии <…>», с. 96; анекдот о вел. Кн. Михаиле Павловиче в записи под 23.10.60 г.; «Журнал «Рассвет» <…> в Одессе напечатал статью о Шавельской истории младенцев», с. 133; «Московская болтовня <…>», с. 230).

В дневник попадают и совершенно оригинальные «кадры», крайне редко или вовсе не встречающиеся у других авторов – современников Одоевского. Они переносятся в текст почти без изменений и представляют собой художественную карикатуру и диалог «в натуре»: «Басня – верблюд и лев (на Чевкина). Лев сделал верблюда министром <…> Ходячая карикатура – Россия окружена колыбелями, в которых крестьянский вопрос, финансовый вопрос» (с. 96); «Идя по Кузнецкому мосту, я слышал следующий разговор двух людей, шедших за мною» (с. 234).

Замена повествовательной формы наглядно-иллюстративной свидетельствует об исчерпанности традиционных методов классического дневника дореформенной поры и поисках средств, адекватных жанровым трансформациям.

Однако было бы слишком смелым утверждать, что Одоевский безусловно доверяет всем источникам, поскольку переносит без разбора идущие от них сведения на страницы своей хроники. «Любомудр» и аристократ князь Одоевский был чужд дешевого «плюрализма» и осознавал разницу между истиной и правдоподобием даже в смутное и противоречивое время. Присутствующая в его дневнике «неотобранность» материала является творческим методом, а не гносеологической или этической установкой. Это отчетливо прослеживается как в истолковании ряда фактов, так и в принципах их систематизации. Поэтому ссылку на источник нельзя понимать буквально, в смысле истины в последней инстанции. В особо сложных, крайних с точки зрения правдивости случаях писатель разводит источники по степени их достоверности, как будто его рассказ адресован широкому читателю: «6 мая 1862 г. Как рассказывает публика <о новом судопроизводстве> <…> Как было на самом деле <…>» (с. 148).

Стилистическая структура дневника неоднородна. Эпоха, в которую он велся, ломала каноны жанра, в том числе и его стилистическую составляющую. Утрата монологичности открыла путь для широкого потока разнородных стилевых образований. У опытных хроникеров (A.B. Никитенко, И.М. Снегирев, П.А. Валуев, Л. Толстой) данное воздействие не было таким интенсивным в силу давно устоявшейся языковой манеры. Одоевский же начал вести дневник именно тогда, когда стилистическая система дневникового жанра претерпевала качественные изменения.

Языковыми источниками для Одоевского служат изустные истории, предания старины, газетные статьи, стихотворные вкрапления. Все они являются носителями оригинальных литературных стилей, «чужого» слова в повествовательном контексте «хроники». Функция таких автономных образований не ограничивается чистой информативностью. Благодаря им записи дневника приобретают эстетическую выразительность. Страницы хроники воспроизводят не только борьбу идей и социальные коллизии; здесь сталкиваются и по-своему вовлекаются в конфликт различные языковые сознания. Через стиль они являют свое мировоззрение. Языковая архаика анекдота 1790 г. (06.11.60) или рассказ очевидца о событиях из эпохи Николая I контрастируют с злободневной политической инвективой против министра внутренних дел Валуева не только на стилистическом уровне, но и в идейном отношении. Здесь Одоевский задает тон и предвосхищает стилистические тенденции в дневниковом жанре конца XIX в. (дневники В.Н. Ламздорфа, A.C. Суворина, В.Г. Короленко).

Будучи представителем ушедшей в прошлое эпохи практически во всех отношениях, Одоевский, тем не менее, сумел найти свое место в литературном движении 1860-х годов как автор дневника.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.