Вторая родина

Вторая родина

Юности свойственны иной раз и горячность, и опрометчивые поступки. «Простим горячке юных лет и юный жар, и юный бред».

Вячеслав успешно окончил училище, вздумал было идти в монастырь, но, к счастью, увлекся работой на практике; затем вдруг захотел стать проповедником и тут же влюбился в замужнюю женщину… Согласись он жениться на дочке купца Смирнова — и перед ним открылась бы перспектива обеспеченной, спокойной жизни в кругу семьи… Но этого не случилось. Женитьба была отвергнута Вячеславом Шишковым. Иные чувства руководили им. И как ни странно, он был более рассудочен, по-житейски мудр, спокоен, тверд, нежели легкомыслен и горяч.

Мы знаем уже, что судьба отнюдь не баловала Вячеслава Шишкова. В его жизни было немного радостных и безработных лет. После окончания городского училища его ожидали трудовые, суровые будни, и только на самого себя мог положиться Шишков, если хотел достичь какого-то положения в обществе. Но при этом ни на минуту нельзя было забывать, что ты кормилец большой семьи. Не потому ли на столь долгое время затаились где-то в глубинах души первые порывы сочинительства, искрометные вспышки лукавого юмора — все то, что так многообещающе проявилось в детстве.

Такое впечатление складывается, когда прослеживаешь вышневолоцкий период жизни Вячеслава Шишкова. То же самое нужно сказать и о последующих, сибирских годах, вплоть до появления в печати его первого произведения — «Кедр».

Но многозначительно и очень важно одно обстоятельство в жизни Вячеслава Шишкова. На практике, когда он столкнулся с рабочими и крестьянами, когда познакомился с их образной и яркой речью, у него появилась записная книжечка, куда со свойственной ему аккуратностью Шишков заносил наиболее меткие, наиболее, на его взгляд, нужные выражения и слова. С этими записными книжками он прошел и проехал Сибирь. Они, разумеется, не были случайностью…

В конце 1894 года Вячеслав Шишков, которому исполнился двадцать один год, уехал в Сибирь и поступил на службу в Томский округ путей сообщения. Томск, основанный казаками в 1604 году, ко времени приезда Шишкова был довольно крупным (50 тысяч жителей) городом Западной Сибири. Расположенный на перекрестках сухопутных и водных путей, Томск с 1804 года становится губернским центром. В 1888 году здесь был открыт университет, в 1900-м Технологический институт, существовало также несколько средних учебных заведений, выходило четыре газеты. С постройкой Великой сибирской магистрали и после соединения с ней Томска железнодорожной веткой культурное и экономическое значение города значительно возросло. В железнодорожных мастерских трудилось несколько сот рабочих. В 1894 году среди студентов образовался первый марксистский кружок, а через два года печатники создали рабочую социал-демократическую группу. Томск по сравнению с уездным Бежецком выглядел огромным городом — большие каменные здания, широкие улицы, богатые магазины, многоводная и широкая река Томь, по которой ходили пароходы. В Томске было много образованных, деятельных и отважных людей, привычных к суровому сибирскому образу жизни. Недаром же томичи тех времен, гордясь городом, именовали его «Афинами Сибири».

Томск растил Вячеслава, ширил и углублял его познания.

«Моя служба первые два-три года, — пишет Вячеслав Шишков, — была малоинтересная, кабинетная, зато личная жизнь получала иное направление. Я сдружился со студенческим кружком, часто посещал сходки, тайные вечеринки с рефератами, диспутами, словесной прёй c.-д. и с.-р. и, конечно, с выпивкой. Политика меня мало интересовала, но жизнь молодежи была мне по душе, я с рвением собирал деньги по запретным подписным листам на нужды революции. Много читал. Женился на курсистке Анне Ивановне Ашловой, прожил с ней менее двух лет и разошелся».

В первые годы Вячеслав Шишков жил в семье учителя словесности Томской гимназии П. М. Вяткина, любившего литературу и горячо сочувствовавшего устремлениям передовой молодежи.

«Из приказа по Томскому округу путей сообщения № 2 от 4 ноября 1895 года видно, что Шишков занимал сперва в управлении округа незначительное положение: „Канцелярскому служителю департамента шоссейных и водных сообщений“, командированному для занятий в управление Томского округа путей сообщения, кондуктору путей сообщения, Вячеславу Шишкову, получающему жалованье по трудам и заслугам, назначается с первого сего ноября жалование по семидесяти пяти (75) рублей в месяц»[4].

Инженеров и техников собирали в Томский округ путей сообщения не для канцелярской работы. Этой деятельностью тяготились, видимо, многие молодые специалисты. Не по душе она была и Вячеславу Шишкову. Строительство Великой сибирской магистрали дало огромный толчок, вызвало оживление в торговле и промышленности. Вместе с железной дорогой прокладывались шоссейные дороги, приобретали важное экономическое значение водные пути, которых так много в Западной Сибири. Но для того, чтобы плавание по рекам было успешным и безопасным, их надобно было изучить, промерить глубины и отмели, построить причалы. Чтобы проложить шоссейный тракт, необходимо было провести огромную подготовительную работу, составить технически грамотные проекты.

Однако молодому технику Вячеславу Шишкову на первых порах следовало потрудиться и в качестве «канцелярского служителя» для того, чтобы ознакомиться с материалами, добытыми действовавшими до него изыскательскими партиями, прежде чем самому начать ответственную и многотрудную работу изыскателя. Через два года службы он наконец был утвержден техником управления округа с годовым окладом в 1200 рублей. Этой суммы вполне хватало не только ему самому: теперь он мог оказывать значительную помощь семье, оставшейся в Бежецке.

Как техник, Вячеслав Шишков много ездит по сибирским просторам, встречается с бывалыми людьми, с которыми знакомится у костра, в плывущей по бурной реке лодке — благодаря этим знакомствам, при совместном преодолении трудностей выявлялись и проходили суровые испытания основные человеческие качества.

Все свое время Шишков отдает служебной деятельности. Два года он как простой техник входит в состав партии, исследовавшей великую сибирскую реку Обь. Эта работа увлекла Вячеслава. Она явилась и стимулом для дальнейшего совершенствования в выбранной специальности и для самообразования. Возвращаясь из очередной экспедиции, Вячеслав Яковлевич каждый раз обращается к книгам. Он усиленно занимается, так как хочет сдать экзамены и получить право на самостоятельную работу.

К концу 1900 года Вячеслав Шишков успешно выдержал строжайшие испытания. Он теперь мог проводить инженерные работы, возглавлять экспедиционные партии Томского округа путей сообщения. Рубеж двух столетий стал для Шишкова рубежом далеких, опасных и трудных, но вместе с тем и захватывающих путешествий. С ранней весны и до поздней осени в течение почти полутора десятков лет Вячеславу Шишкову пришлось совершать ежегодные экспедиции по рекам Иртышу, Оби, Бии, Катуни, Енисею, Чулыму, Лене, Нижней Тунгуске и Ангаре.

Экспедиции под руководством Вячеслава Яковлевича преодолели тысячи и тысячи верст по огромной малонаселенной Западной и Восточной Сибири и по Горному Алтаю.

Условия для работы исследовательских партий того времени существенным образом отличались от тех условий, в которых действуют подобные партии в наше время. Разумеется, ни самолетами, ни вертолетами, ни моторными лодками, ни катерами экспедиции тогда не располагали. По рекам плыли на больших лодках-шитиках, гребли веслами, отталкивались шестами; по тайге передвигались на оленях или лошадях, а то и пешком, с тяжело нагруженными заплечными мешками за спиной.

Обычно исследовательские партии, возглавляемые Вячеславом Шишковым, насчитывали от 20 до 30 человек. Помимо геодезистов и гидрогеологов, нанимались, конечно, и разнорабочие. Часто к себе в экспедиции Вячеслав Яковлевич приглашал политических ссыльных, облегчая этим самым их тяжелую участь.

Исследовательская работа таких экспедиций имела большое государственное значение. Изучалось не только состояние рек, экспедиции также изыскивали места, наиболее удобные для соединения сибирских рек каналами: Оби с Енисеем, Енисея через реку Нижнюю Тунгуску с Леной.

Из многих чрезвычайно важных экспедиций, в которых участвовал Шишков, необходимо особо выделить одну — по обследованию водораздела между Леной и Нижней Тунгуской.

Шишков и его сравнительно небольшая по численности партия должны были решить сложную и ответственную задачу. Обширнейшая горно-таежная область вниз по течению Нижней Тунгуски была почти не исследована. Отчеты и воспоминания об этом походе, написанные самим землепроходцем-писателем, нет смысла пересказывать своими словами:

«Ранней весной памятного для меня 1911 года выехал во главе экспедиции на реку Лену, в село Чечуйское (под Киренском). Экспедиция обследовала по трем вариантам водораздел между Леной и Нижней Тунгуской для выяснения вопроса о соединении обеих рек каналом. Работа была мучительная: тучи болотных комаров отравляли жизнь, лица у всех вспухли, у одного рабочего совершенно затекли глаза.

В конце мая перебрались на Нижнюю Тунгуску, в д. Подволочную… Пополнив сформированную в Томске партию несколькими местными крестьянами и насушив пудов полтораста сухарей, мы поплыли вниз на двух приспособленных для жилья и геодезических работ шитиках. Цель экспедиции: произвести полуинструментальную съемку и промеры для выяснения условий судоходства на всем протяжении этой реки (2500 верст), до впадения в Енисей, где в середине сентября нас должен ждать казенный пароход. К сожалению, расчеты наши не оправдались, вместо четырех месяцев мы застряли на восемь и едва не погибли. Условия жизни были каторжные, работа опасна, но экспедиция дала мне житейский опыт и богатейший бытовой материал, и я очень благодарен за нее судьбе…»

Да, эта экспедиция имела огромное значение для творческой деятельности Вячеслава Яковлевича. Из-за отдаленности, оторванности этого края от культурных центров здесь сохранилось многое от петровских времен, так как первые поселенцы появились, «когда Петр царем служил». Со свойственной ему любознательностью изучал Шишков уклад и нравы местных жителей, много фотографировал и заносил все интересное в записные книжки. Тогда Вячеславу Яковлевичу удалось записать 87 старинных и проголосных[5] песен и былин, которые были изданы в 1912 году Иркутским географическим обществом. Вячеслав Шишков встретился с политическими ссыльными, с тунгусами Сенкичей и Гирманчей, образы которых впоследствии запечатлел в своих очерках и рассказах. Наконец, Нижняя Тунгуска трансформируется позднее под пером писателя в Угрюм-реку. И что в высшей степени примечательно, Шишков впервые столкнулся с этим названием, слушая проголосную песню, которая так и начиналась — «Уж ты, матушка, Угрюм-река…».

Однако дадим вновь слово самому Вячеславу Яковлевичу:

«…Где-то поблизости от реки был таежный пожар — тайга иногда пылает на сто, на двести верст, — мы двигались в сплошном дыму, и солнце казалось низким, красным. В половине августа мы приплыли в последний населенный пункт Ербогачен. Дальше, на расстоянии 1800 верст, — полнейшее безлюдье и совершенно неведомая по своему характеру река; она стала широкой, очень мелкой, порожистой. Крестьяне потребовали расчет, ушел и лоцман Фарков: „Лучше дома умереть, чем плыть в такую погибель. И вам, дружки, не советую: скоро холода пойдут, каюк вам будет“».

Предостережения лоцмана Фаркова не испугали Вячеслава Шишкова и его товарищей. Желание произвести промер реки, обследовать прилегающие к ней места, пройти неизведанными землями, увидеть своими глазами тайгу — что могло быть увлекательней для Вячеслава Яковлевича! Экспедиция на шитиках двинулась дальше, к устью Нижней Тунгуски, к Енисею, на встречу с казенным пароходом. Теперь в этом пустынном крае изыскатели остались одни — им неоткуда было ждать помощи. Экспедиции предстояло преодолеть еще почти две тысячи километров…

«…Река то бешено мчала нас по неизвестному фарватеру, шитики со всего маху ударялись о подводные камни, с риском проломить дно и затонуть, то вдруг от берега до берега поток воды преграждался огромной песчаной мелью: шитики тогда разгружались, груз перетаскивался берегом версты за две, к глубокому плесу, затем все, раздевшись, волокли на себе оба шитика, прогребая… борозду средь камней и гальки. Было холодно, мы коченели, но греться у костра некогда, сразу в весла, в путь. Подул сильный встречный ветер, шитики тянуло назад. Ломались весла, трещали шесты, которыми мы отталкивались, и после каторжной работы мы за целый день продвинулись вниз по течению сажень на сто. Ветер дул целую неделю, мы не подались вперед и на версту. Когда утихла погода, разбились на два дежурства по пять человек, и, совершенно прекратив геодезические работы, мы плыли день и ночь, не причаливая к берегу и работая до кровяных мозолей. Становилось все холоднее. В туманных сумерках встретили грохочущий порог, в нем камни лежали, как киты, вода кипела. Нас втянуло туда насильно, и до сих пор не понимаю, как мы остались живы. Случайно увидели на берегу старого тунгуса, очень обрадовались, но он сказал: „Худой твоя дело… Сдохнешь. Надо весна ждать, большой вода“. Мы теряли мужество. 4 сентября выпал снег, вода у закрайков замерзла, шитики обледенели. А впереди полторы тысячи самых трудных верст. Назад же вернуться немыслимо.

На стремнинах шитики летели быстро, мы в крайнем напряжении следили за беляками, чтоб не разбиться вдребезги о камни. Ночами не спали, плыли среди мрака неизвестно куда; наконец, измучившись, иззлобившись, мы причалили к берегу и провели ночь в мертвецком сне. К утру шитики вмерзли, и все тихое плесо было покрыто тонким льдом. С проклятием пробивались через лед версты две до быстрого плеса…»

Шитики Вячеслава Шишкова, плывущие по угрюмой и дикой Тунгуске, в какой-то степени напоминают нам кочи первых русских землепроходцев Василия Пояркова и Ерофея Хабарова, которые так же плыли по сибирским и дальневосточным рекам, обследовали и открывали новые земли. Их походы были еще более трудными, их подвиги остались в веках.

Отрывки из воспоминаний Вячеслава Яковлевича Шишкова мы столь подробно приводим для того, чтобы читатель мог представить себе те неимоверные испытания, которые претерпевали и давние русские землепроходцы в неизведанной Сибири, и один из славных преемников и продолжателей дела этих людей, имя которому — Вячеслав Шишков. Слишком глубоко врезался этот, едва гибелью не закончившийся поход в сердце, в память, в творчество писателя.

«Раннее утро. До восхода солнца еще добрый час. В дощатой каюте шитика — сажень в длину, сажень в ширину — нас четверо, спим, как в берлоге, тесно.

Закуриваю трубку. Темно, но сквозь щели в потолке и стенах прокрадывается рассвет. Холодно. Неохота подыматься из согретого телом гнезда. Тихо. Лишь похрапывают товарищи, да на палубе кто-то из рабочих ворочается и стонет.

Лежу с открытыми глазами, думаю. Думы мои мрачные. Слышу:

— Степан, вставать пора.

— Рано.

— Я заколел. Надо костер разжечь.

— Спи.

Молчание.

Мы одни среди этого безлюдья и надвигающегося приполярного холода.

От последнего жилого места мы отплыли почти на тысячу верст. Нервы наши напряжены, душа истомлена. А плыть вперед, до Енисея, где есть люди и откуда мы можем выбраться на божий свет, по крайней мере месяц. Но мы б добрались. Мы привыкли к опасностям, закалены в борьбе. И вдруг этот ранний, в первых числах сентября мороз и снег… Если обмерзнем здесь, никто не узнает о том — кругом ни души, — никто не придет к нам на помощь. Ну что ж! Судьба…

…Стеклянная застывшая тишина, неподвижность. Иду вдоль косы. На пороше замечаю, следы. Всматриваюсь: сохатый шел, лось с сохатенком, а рядом — оленьи следы. Значит, близко стойбища тунгусов. Это хорошо, это очень хорошо. Живые люди! Я бесконечно рад.

Иду дальше. Восток все светлеет. Вижу четкие отпечатки лебединых следов: птицы шли табуном от реки к зеленому берегу, где спелый горошек. Останавливаюсь.

А, вот и они. Вскидываю вверх голову, ищу в выси белый, розовеющий под зарею бисер: раз, два, три, четыре — много. И смотрю им вслед тоскующими глазами, смотрю на юг, в ту сторону, где ждут меня друзья, такие далекие по расстоянию, но родные сердцу. Придется ли свидеться?

И я кричу, сняв шляпу:

— Эй, лебеди! Несите мой низкий поклон! Я не погиб еще. Я приду…»

Как и триста, и двести, и шестьдесят лет тому назад, так и сейчас где-то в Сибири, в тайге трудятся люди, а над ними с курлыканьем пролетают стаи лебедей, стаи журавлей. Быть может, у иного из этих людей и сожмется сердце, затоскует душа при виде вереницы покидающих Сибирь, тянущихся на юг загадочных птиц… Но вместе с тем эти исчезающие в небесной синеве журавли извечно напоминают человеку о высоком полете жизни, о подвиге!..

На страшном пути экспедиции наконец-то сверкнула счастливая звездочка. «7 сентября, — пишет Вячеслав Шишков, — возле устья р. Илимпеи увидели на берегу жилье и амбар, копошились людишки. Мы закричали „ура“ и повернули к берегу. Людишки, приняв нас за шайку разбойников, стремглав бросились в тайгу, но через час вышли на наши призывы. Это торговый стан молодого Валентина Суздалева, сына ангарского купца. Кроме него, здесь жили два работника, стряпка и девушка Таня. Суздалев сказал: „Я вас дальше не пущу. До Енисея 1300 верст, при самых благоприятных условиях вам не проплыть и половины. Ждите прихода тунгусов“. Дней через десять пришли с караваном оленей тунгусы за товарами. Суздалев с большим трудом упросил их вести нашу экспедицию через тайгу, на юг, по направлению к Ангаре».

Если бы изыскатели плыли в темную сентябрьскую ночь, то наверняка могли бы миновать этот торговый стан, и как бы сложилась судьба Вячеслава Шишкова и всей его партии — сказать трудно. Скорее всего она была бы трагической. Трудно себе представить, чтобы без посторонней помощи участники экспедиции смогли бы выбраться из суровой и дикой тайги.

Морозы сковали, угомонили тихие плесы и бурные перекаты реки. Она теперь стала чужой и бесполезной. Кончались сухари, а предстояли новые, еще более тяжелые испытания. Чтобы добраться до Ангары, надобно было пройти таежными дебрями по глубокому снегу, в суровые морозы более семисот верст.

«От устья Илимпеи мы идем через непроходимую тайгу, снегами. Снег тихий, обильный, пушистый, настойчиво падал, падал без конца. Недавно был покров, а в иных местах сугробы в два аршина. Верховые наши олени выбиваются из сил. Впереди всех идет вожак, тунгус Сенкича…

В десятый раз начинаю объяснять ему, что мы здесь впервые, а тайга так однообразна, что отведи любого из нас за сто сажень, и мы заблудимся. Да и все небо в тучах, солнца нет.

Он косится на меня сверху вниз, с непередаваемым чувством превосходства и снисходительно говорит:

— Ладно…

…Я показал ему карту. Глаза Сенкичи загорелись. Долго, пристально смотрел, расспрашивал:

— Это что?

— Нижняя Тунгуска.

— Это?

— Катанга.

Он разбросил карту на снегу, припал на локти…

— А это Бирьякан? — задает вопрос Сенкича.

— Да.

— А это Туру?

— Нет, вот Туру. Это Пульваненга, — возражаю я.

Тогда Сенкича швыряет прочь карту, быстро выпрямляется и с сарказмом говорит:

— Какой дурак писал расписка? Врал. Туру вот где, Пульваненга — вот!

— Эту карту писали в Питере ученые, — раздражаюсь я.

— Дурак писал, — настаивает Сенкича.

Он берет сучок и чертит на снегу весь наш предстоящий путь вплоть до Аннавары. Чертеж его схематичен, в прямых линиях. Но почти все впоследствии подтвердилось.

— Да как ты это, Сенкича, знаешь?

— Вера такой».

В пути экспедиция находилась сорок дней. Снег был выше колен. Термометр показывал 25–30 градусов мороза. В среднем за день проходили по 17–18 верст. Спали у костров, в снегу. В тайге встречали много белок и других зверей. Но было не до охоты. Питались остатками сухарей и мясом оленей. Никто не хворал. Болезни начались, когда добрались до теплых изб села Кежмы на Ангаре. В Томск экспедиция прибыла только 24 ноября.

В округе путей сообщения участников экспедиции считали погибшими.

Возвращение Вячеслава Шишкова и его товарищей в Томск целыми и невредимыми было для управления, для друзей Шишкова большим событием. Газета «Сибирская жизнь» 11 декабря 1911 года напечатала по этому поводу статью, рассказывающую о задачах экспедиции и ее работе. Материалы, добытые Шишковым в походе, привлекают внимание членов Общества по изучению Сибири, на одном из заседаний которого он выступил с докладом о Нижней Тунгуске. О делах Вячеслава Шишкова с похвалой отзывается знаменитый исследователь Сибири Григорий Николаевич Потанин. В своей статье, напечатанной в «Сибирской жизни», правда по истечении значительного времени после экспедиции на Тунгуску, Потанин, как бы оценивая работы Вячеслава Шишкова по изучению сибирских рек, писал: «Вероятно, управление водными путями издаст серьезные, со знанием дела собранные г. Шишковым материалы; в интересах областной жизни следовало не откладывать этого издания до окончания работ на Н. Тунгуске, вплоть до устья, а что собрано, напечатать теперь же. Когда-то управление найдет средства на продолжение работ, а между тем жизнь идет скорыми темпами… И будет жаль, если солидный вклад г. Шишкова в познания о речных бассейнах Сибири будет погребен в архиве административных канцелярий»[6].

Плодотворнейшей была поездка Вячеслава Шишкова вместе с инженером С. А. Жбиковским в город Якутск. Во время этой командировки, помимо большой практической работы по укреплению постоянно рушившегося, подмываемого водами Лены берега в черте города, Вячеслав Шишков обстоятельно изучал условия жизни приисковых рабочих. Добирался он до Якутска примерно месяц. По дороге Шишков остановился в селе Витимском. Там ему показывали стоявшие над самой водой избы-притоны, в которых ограбленных и дочиста обобранных, захмелевших старателей сбрасывали через специальные люки прямо в Лену. Примерно в таком же люке закончит свое существование и Филька Шкворень из «Угрюм-реки». Здесь же, в Якутске, на работах по укреплению берега, кроме якутов, было занято тридцать человек политических. Вячеслав Шишков познакомился с двумя грузинами, которые, может быть, явились в какой-то степени прототипами известного персонажа из «Угрюм-реки» — Ибрагима-Оглы.

«Мне пришлись по душе два грузина и студент Казанского университета Полозов, он приехал сюда чуть ли не в последнем градусе чахотки и в суровом сухом климате превратился в цветущего, здорового молодца. Один грузин — высокий, красивый; другой — низенький, коренастый, с зверским выражением лица, но с доброй душой…

За неделю до нашего отъезда ко мне пришли оба эти грузина и стали упрашивать добыть им из городской аптеки азотной кислоты для приготовления ручных бомб: они якобы собирались бежать: „Тебе по казенной бумажке отпустят, а нам нет“. Я отказался: это возбудит подозрение, это опасно. Они приходили ко мне каждый вечер, и требования их становились все настойчивей. Я не уступал. Коренастый вскакивал, хватался за кинжал, щелкал зубами, опять садился. „Неужели ты думаешь, что мы польстились заработной и работали такой адска работа два месяца? Мы сразу увидели, что ты наш и ты нам поможешь“. Я знал, что в Якутск ожидается на днях иркутский генерал-губернатор Селиванов, известный тиран и гонитель свободы, и догадывался, что мои грузины умышляют убить его. Вот, думаю, заварится каша, и я влипну с головой…»

Но все же Вячеслав Яковлевич в конце концов уступил. Он получил в областном управлении бумагу и притащил грузинам целую четверть азотной кислоты. Уже в Томске в его квартире был произведен обыск. Но там ничего подозрительного не обнаружили и Шишкова оставили в покое…

В 1910 году во время поездки на Алтай для исследования Бии Вячеслав Шишков познакомился с новым для него краем. В отличие от относительно спокойных сибирских рек Бия на всем своем протяжении оказалась буйной, бушующей, порожистой. Работа была чрезвычайно опасной. Но экспедиция справлялась со своими делами успешно. Впечатление от этой поездки было огромным. Вячеслав Яковлевич познакомился с бытом кержаков-староверов, теленгитов, калмыков. Он видел, как шаманы (камы) во время камлания в глухих горных ущельях приносили в жертву подземному богу Эрлику лошадей, как в национальный теленгитский праздник три дня и три ночи состязались народные певцы и сказители былин.

В течение двух рабочих сезонов 1913–1914 годов Вячеслав Шишков возглавляет большую партию по изучению Шуйского тракта, пересекающего Горный Алтай от Бийска до границы с Монголией. Перед экспедицией была поставлена задача: произвести изыскания с целью переустройства безграмотно проложенной дороги.

Алтай поразил его «своей строгой, величественной красотой. Вид увенчанных вечными снегами Чуйских Альп и реки Катуни — незабываем. Или Чуйская степь, где горы, отодвинутые от вас на полсотню верст, кажутся стоящими рядом с вами — до того чист, прозрачен воздух. Или озеро Кеньга, в долине которого — калмыцкое царство с князьками, владеющими сорока тысячами голов лошадей. Мне удалось присутствовать на калмыцком празднике „Той“ — и я перенесся во времена Тамерлана. Борьба, конские состязания, а к вечеру, при мерцающих звездах, на берегу озера запылали костры, в невиданных котлах варилось чуть не по целой лошади…»

За двадцать лет работы в Сибири Вячеслав Шишков совершил девять ответственных длительных экспедиций, восемь из них были самостоятельными, их он возглавлял, за их деятельность нес ответственность, и прежде всего перед своей совестью. Ведь каждая экспедиция являлась коллективом, состоявшим из людей с разными характерами: надобно было не только дать задания, проследить за исполнением и обеспечить продовольствием, но и проследить за тем, чтобы сложились товарищеские отношения.

По свидетельству К. М. Жихаревой — второй жены Вячеслава Яковлевича, которая в 1914 году была с ним в алтайской экспедиции, Шишков не любил недисциплинированных, разболтанных людей и пресекал всякие неблаговидные поступки подчиненных, которые могли привести к плачевным результатам.

«Любопытно было наблюдать нового Шишкова, — пишет К. М. Жихарева, — не писателя и милого знакомого, а начальника экспедиции. Очень удивила спокойная уверенность, требовательность без наскоков, немногословная ясность и четкость приказаний а в особенности неожиданная жестокость. Он ни за что не согласился простить уволенного за какую-то провинность рабочего, которого раньше сам же хвалил, а на мое заступничество и упрек ответил тоже неожиданно резко: „Значит, иначе нельзя“. В свободное от работы время — не начальник, а веселый, внимательный товарищ не только с равными по возрасту, но и с молодежью, студентами»[7].

А вот воспоминания В. И. Петрова, участвовавшего в этой же экспедиции:

«Почти три года я провел вместе с Вячеславом Яковлевичем на изысканиях. Это время было лучшими годами моей молодости.

Вячеслав Яковлевич был менее всего моим начальником. Он прежде всего был для меня учителем, другом, товарищем.

…Работали мы с Вячеславом Яковлевичем в горах Алтая в тяжелых условиях. Временами у нас в экспедиции не было даже хлеба. Покупали живых баранов и свежевали их, а туши вешали на деревьях, чтобы мясо дольше не портилось. На кострах варили для всех пшенную кашу, иногда я пек пирожки на этих кострах, приспособив для этого железные листы.

Вячеслав Яковлевич был требовательный, строгий, но справедливый начальник. Пьяниц он не выносил и быстро с ними расставался. Техники и рабочие любили Вячеслава Яковлевича, верили ему и охотно работали с ним весь сезон…

Вячеслав Яковлевич любил заходить в избы крестьян, в юрты алтайцев, где подолгу беседовал с их обитателями. Во время этих бесед Вячеслав Яковлевич ничего не записывал, но зато вечерами в его палатке долго горела свечка, — он сидел над своей заветной тетрадью. В это время мы не беспокоили его».

Подвижническая работа Вячеслава Шишкова по исследованию сибирских рек и Чуйского тракта — ярчайшее свидетельство того, с какой добросовестностью л дисциплинированностью он выполнял свой служебный и гражданский долг. Многолетние скитания, суровые условия, в которых приходилось жить и трудиться Вячеславу Шишкову, — лучшее подтверждение твердости и стойкости его характера, умения распределить свои силы, распорядиться своим временем, организовать и подчинить своей воле людей, найти с ними деловой и душевный контакт.

Г. Н. Потанин, как отмечает В. Бахметьев, считал экспедиции Шишкова продолжением своих собственных трудов по исследованию Сибири. Если Г. Н. Потанин многое сделал как географ и этнограф, то Шишков собрал в поездках уникальный материал, который имел чрезвычайно важное хозяйственно-экономическое значение и в первую очередь для развития коммуникаций Сибири.

Данные, добытые алтайской экспедицией, были использованы при перестройке Чуйского тракта уже в наше время. Это ли не есть их высшая оценка?

Каждая экспедиция, проведенная под руководством В. Шишкова, — это многие десятки больших листов ватмана скрупулезно расчерченных и разрисованных…

Восемь месяцев исследовал Нижнюю Тунгуску.

В. Шишков — все ее рукава и протоки, острова, островки и перекаты были зафиксированы на 65 листах ватмана, и поныне хранящихся в Красноярске в архивах Бассейнового управления пути.

Вот что поведал автору книги «Далеко, за Угрюм-рекой» Александру Лазебникову начальник этого управления: «Когда я впервые увидел Тунгуску Шишкова, меня поразили ее краски. Десять цветов туши. Живая река в миниатюре, сотворенная человеком. Я знаю работы великолепных мастеров черчения — истинных художников, но не представляю себе, кто среди них сумел бы каждой капле реки дать такую жизнь, как дал ей Шишков тушью». Далее Лазебников пишет: «Вокруг нее в десяти цветах туши цветет тайга, редкие поляны в крапинках зелени, будто не послушны уговорам весны. Дымчатые горы поросли пепельным ягелем, золотистые пески отмелей, тяжелые уступы серых скал, отполированных ветрами и водой. Даже горячий родник помечен доброй рукой исследователя, который нашел ему свой цвет на карте. На каждом листе подпись „В. Шишков“».

Думается, что работа Вячеслава Шишкова по изучению сибирских рек, Алтая еще ждет своих исследователей и найдет свое отражение в специальных трудах.

Исследуя сибирские реки, описывая их «нравы» и «капризы», изучая особенности алтайских дорог, Вячеслав Шишков не мог не обратить внимания на взаимоотношения людей, с которыми он сталкивался, — все это запечатлевалось в его памяти и отразилось впоследствии в его творчестве.

Он всегда находил сердечный контакт с простым человеком, умел расположить к себе, казалось бы, самые скрытные души.

Как бы ни тяжел был трудовой день экспедиции, как бы ни утомлен был ее руководитель, однако для него становилось потребностью, крайней необходимостью ночью, при мерцании свечи, вести дневник, фиксировать все интересные события, поразившие его своим своеобразием, своей необычностью.

Большой таежный пожар, устрашающий все живое, уничтожающий тысячи гектаров леса, ревущая буря с ослепительными молниями, свирепая пурга, сваливающая человека, улетающие на юг с прощальным курлыканьем журавли, тучи комаров, осаждающие и ослепляющие человека, — все запоминалось и записывалось Шишковым[8].

Л. Р. Коган вспоминает, что и позднее В. Я. Шишков «не порывал связи с Сибирью, и частенько у него в Пушкине бывали заезжие сибиряки: и писатели с именем, и начинающие, и инженеры, и техники, и агрономы».

Вячеслав Яковлевич прекрасно знал литературу о Сибири, очень ценил очерки Наумова и Тана, Повести Серошевского и — особенно — Короленко и Мамина-Сибиряка…

— Прекрасный народ — сибиряки! — говорил он, улыбаясь. — Кряжистые, волевые.

В начале Великой Отечественной войны, когда наша Красная Армия отступала под бешеным натиском гитлеровских полчищ, Вячеслав Яковлевич взволнованно сказал:

— Армия еще не отмобилизована полностью. Вот увидите: придут сибиряки на фронт, другая музыка будет.

Шишков глубоко вникал в человеческие характеры, старался осмыслить жизнь сибиряков, начиная от тунгуса-охотника Сенкичи и кончая капиталистом Прохором Громовым. Этот яркий мир социальных отношений, жесточайших противоречий, человеческих страстей воочию наблюдал и старался понять Вячеслав Шишков.

Это главное, что он познал, чем его одарила Сибирь.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.