Злобные вымыслы О вожде-“антихристе"

Злобные вымыслы О вожде-“антихристе"

За два десятилетия службы в ГлавПУРе, работавшем на правах отдела ЦК КПСС, генерал-философ постоянно занимался антирелигиозной прапагандой. Воинствующим атеизмом пронизано все его творчество, причем он не стес­нялся критиковать деятелей и с мировым именем. Так, в учебном пособии “Воинская этика”, сочиненном для слу­шателей и курсантов военно-учебных заведений (М., 1976), Волкогонов, опираясь на труды Ленина, подвергал крити­ке Ф. М. Достоевского за увлечение “феодально христиан­ским социализмом”, Л. Н. Толстого — за “религиозную про­поведь морального самоусовершенствования”, а “философа-идеалиста и мистика В. С. Соловьева” — за разработку “реакционной религиозно-эстетической системы”.

Высоко оценивая действенность атеистической работы, проводившейся под руководством КПСС, Дмитрий Анто­нович в своей книге “Психологическая война” (М., 1984) с удовлетворением отмечал: “В социалистическом общест­венном сознании удельный вес и значимость религиозных идей, взглядов все более уменьшается по мере дальней­шего упрочения материалистического мировоззрения... Но­вый мир, используя свободу совести, чужд религиозной нетерпимости, которую пытаются приписывать социализ­му его классовые враги”.

Перебежав в 1990 году в стан лжедемократов, он вся­чески стремится замолить былые “грехи” своей антирели­гиозной пропаганды и на вопрос одного из журналистов, верит ли он в Бога, отвечает: “Я христианин (жаль, что не сказано — с каких пор. — Ж. Т.), и этим многое сказано”. Что ж, новый ветер — поворачивай паруса. И Дмитрий Антонович теперь направляет вектор своего усердия в про­тивоположную сторону. В качестве начальника Института военной истории он даже подписал обращение к “высшим церковным властям с предложением причислить к лику святых Ивана Сусанина. — Канонизировали же князей Дмитрия Донского и Дмитрия Пожарского! Надеюсь, нас поддержат” (Неделя, 1990, № 26). Апогеем же метаморфо­зы сановного политрука стало его заявление со сцены Ле­нинградского концертного зала: “Ленин причастен к тер­рору... Я даже знаю один документ, где он приказывает докладывать ему еженедельно, сколько расстреляно по­пов” (Волжские вести, 1991, № 18).

Я тогда же расценил это утверждение как злобную ан- тиленинскую утку, ибо знал, что такого документа нет в архивах, как не происходили в жизни и еженедельные рас­стрелы служителей культа. В этом я окончательно убе­дился, прочитав во 2-м томе сборника “Ленин” подглавку “Ленин и церковь”: там и в помине нет такого “докумен­та”... Как нет и волкогоновского извинения за свое громо­гласное и преступное вранье. Зато каждая страница под- главки усеяна досужими домыслами и вымыслами о Вла­димире Ильиче, вроде: “Он сам поразительно легко, без видимых мучений, сомнений, переживаний порвал с рели­гией, так никогда и не погрузившись в ее лоно. Ранние увлечения материалистическими учениями сделали его пе­реход от полуверы (в школьные годы) к неверию легким и незаметным”.

Убежден, что Волкогонов не сумеет вразумительно по­яснить, что значит “погрузиться в лоно религии”. И нет такого исторического источника, который свидетельство­вал бы о том, что у В. Ульянова была “полувера”, от кото­рой он якобы легко и незаметно перешел к неверию. Я, ав­тор книг о гимназических годах Владимира Ильича, твер­до уверен, что его разрыв с религией произошел не только после знакомства с материалистическими учениями, но и в результате долгих и мучительных раздумий над окру­жающей действительностью — о тщетности обращений за помощью к всевышнему людей, угнетенных социальной не­справедливостью, нападках церковников на народную шко­лу, руководимую отцом, о пьянстве и поборах, которыми нередко занимались служители культа. Росту неверия спо­собствовали схоластическое преподавание закона божьего в гимназии, заключавшегося в зазубривании сухих и труд­ных учебников, суровость наказаний, которым директор Ф. М. Керенский подвергал учеников, уклонившихся от по­сещения богослужений и т. п.

Переход к неверию, вопреки представлениям Дмитрия Антоновича, не был “легким и незаметным” еще и потому, что закон божий и богословие являлись обязательными предметами не только в гимназиях, но и в высших учеб­ных заведениях. Поэтому В. Ульянову довелось сдавать выпускной экзамен по закону божьему в гимназии, изу­чать в 1887 году богословие в Казанском университете и сдавать испытания по церковному праву в Петербургском университете в 1891 году.

Еще один пример легковесных суждений автора. Он ут­верждает, что Владимир Ильич в своей жизни “имел дос­таточно близкие связи с одним священником... — Георгием Гапоном”.

Да, действительно, в начале первой русской револю­ции Владимир Ильич получил от Гапона “Открытое пись­мо к социалистическим партиям России” с призывом не­медленно войти в соглашение между собой и приступить к подготовке вооруженного восстания против царизма, а так­же “Воззвание Георгия Гапона к Петербургским рабочим и ко всему российскому пролетариату”. Присутствовал и на конференции российских социалистических организа­ций, созванной Г. Гапоном 20 марта 1905 года в Женеве, но, убедившись, что конференция является “игрушкой в руках с.-р. (эсеров. — Ж. Т.)” и что рабочие партии на нее не приглашены, Владимир Ильич покинул конференцию. Эти и некоторые другие факты говорят лишь о том, что Гапон неоднократно обращался к Ленину, но тот не имел каких-то “близких связей” с ним и избегал встреч.

В завершение разговора о погружении в “лоно церкви” замечу, что Владимир Ильич и в юности, и в зрелые годы никогда не позволял себе подтрунивать или насмехаться над чувствами верующих и старался соблюдать все пра­вила приличия по отношению к установленным законом религиозным обрядам. Так, находясь в ссылке в деревне Кокушкино Казанской губернии, он в 1888 году, по прось­бе крестьянской семьи, присутствовал в церкви в качестве восприемника их дочери. Обязанности “крестного отца” он выполнял и позже, когда находился под гласным полицей­ским надзором в Самарской губернии.

“Известный историк” полагает, что “Ленин не оставил глубоких трактатов о месте и роли религии в человече­ском обществе” и ограничился “пропагандистскими пам­флетами “Социализм и религия”, “О значении воинствую­щего материализма”, некоторыми партийными указания­ми в программных документах”. Если бы автор с большей ответственностью относился к тому, что он пишет, то дол­жен был бы упомянуть хотя бы книгу “Материализм и эмпириокритицизм” Ленина и его статьи о Л. Толстом и толстовщине, о богостроителях и богоискателях, “Об отно­шении рабочей партии к религии”.

Еще большему диву даешься, когда Дмитрий Антоно­вич излагает “взгляды” Ленина на религию. Не уважая свои докторские звания и читателей, он заявляет, что Вла­димир Ильич якобы не признавал свободу веры, ибо ви­дел в религии “один из видов духовного гнета”, и без оби­няков повторял классический марксистский тезис: “Рели­гия есть опиум народа”. Но это тоже явная ложь. Еще в статье “Социализм и религия” (1905 г.) Владимир Ильич выдвигал требование свободы совести в качестве одного из важнейших: “Всякий должен быть совершенно свобо­ден исповедывать какую угодно религию или не призна­вать никакой религии, т. е. быть атеистом...”. Этот полити­ческий лозунг был воплощен в декрете Совета Народных Комиссаров РСФСР об отделении церкви от государства и школы от церкви, опубликованном в печати 26 января 1918 года, и обеспечил всем гражданам свободу совести.

Декрет не содержал ничего дискриминационного по от­ношению к православной церкви, но поместный Собор 1917—1918 годов, вслед за патриархом Тихоном, призвал верующих всячески противодействовать правительствен­ному декрету. И уж сугубо политические цели преследо­вал сам патриарх, осудив заключение Совнаркомом Бре­стского мира. Только осенью 1919 года вышло его послание к духовенству с указанием “уклоняться от участия в по­литических партиях и выступлениях, “повиноваться на­чальству в делах мирских”.

Волкогонов совершенно не затрагивает отношения Со­ветской власти с церковью в 1917—1920 годах и переска­кивает к голоду 1921—1922 годов, когда требовалась не­медленная помощь миллионам голодающих Поволжья и других районов страны.

Среди трудящихся и низшего духовенства возникло дви­жение за изъятие части церковных ценностей, накоплен­ных трудом многих поколений и являвшихся фактически достоянием народа. Учитывая эти пожелания летом 1921 го­да, патриарх Тихон (на этот пост, упраздненный Петром I, он был избран Собором 5 ноября 1917 года) разрешил ве­рующим использовать часть храмовых “драгоценных ве­щей” на помощь голодающим.

Однако дарение этих ценностей шло вяло. Запад пред­лагал зерно только за золото, а голод зимой принял ката­строфические размеры, и движение за пожертвование хра­мовых драгоценностей резко возросло. Вот как выглядело в связи с этим воззвание протоиерея симбирской Троиц­кой церкви А. Гневушева, появившееся 4 февраля 1922 го­да в газете губисполкома “Экономический путь”.

Напомнив, что советская власть оказывает помощь го­лодающим Поволжья, протоиерей заявил, что она “не мо­жет исчерпать до дна безмерно-глубокую чашу сваливше­гося на нас бедствия. Между тем в монастырях и храмах Божиих имеется не малое скопление золота и драгоценных камней, которые можно было бы употребить на богоугод­ное дело, спасение гибнущих от голода. Святители наши, заступники и печальники за нас пред Престолом Всевыш­него не нуждаются в золоте и драгоценных украшениях, в изобилии хранящихся в наших церквах. Поднимите свой голос, о благочестивые прихожане, во имя изъятия и упот­ребления их на дело питания голодающих”.

Учитывая голос народа, патриарх Тихон 6 февраля 1922 года обратился с новым воззванием к верующим, в котором допускал “возможность духовенству и приходским советам с согласия общин верующих, на попечении кото­рых находится храмовое имущество, использовать нахо­дящиеся во многих храмах драгоценные вещи, не имею­щие богослужебного употребления (подвески в виде колец, цепей, браслеты, ожерелья и другие предметы, жертвуе­мые для украшения святых икон, золотой и серебряный лом) на помощь голодающим”.

С учетом этого послания ВЦИК 23 февраля издал дек­рет, предлагавший местным Советам в месячный срок изъ­ять из “церковных имуществ, переданных в пользование групп верующих всех религий по описям и договорам, изъ­ятие которых не может существенно затронуть интере­сы самого культа, и передать их в органы Наркомфина в специально назначенный фонд Центральной комиссии по­мощи голодающим” (Известия, 1922, 26 февраля).

Текст декрета согласовывался с представителями пат­риарха, но когда начался процесс изъятия части церков­ных драгоценностей, он разослал 28 февраля конфиденци­альное воззвание, которое вело к конфронтации с властя­ми: “Мы не можем одобрить изъятие из храмов, хотя бы и через добровольное пожертвование, священных предме­тов, употребление коих не для богослужебных целей вос­прещается канонами вселенской церкви и карается ею как святотатство, мирянин — отлучением от нее, священно­служитель — извержением от сана”. Это было какое-то недоразумение, ибо декрет ВЦИКа и не предусматривал изъятия ценностей, которые были необходимы “самому культу”, и местные советы продолжили сбор драгоценно­стей в храмах.

Таковы факты. Но Волкогонов безбожно извращает ис­торию и пишет, что декрет ВЦИК от 23 февраля ориенти­ровал власти на “насильственное изъятие из российских церквей всех ценностей”. Причем, по его словам, дела­лось это, мол, по-варварски: “Партийные организации, ГПУ, специально создаваемые отряды врывались в храмы, за­читывали декрет ВЦИК и требовали добровольной сдачи всех ценностей. Служители культа готовы были отдать все, за исключением священных атрибутов церкви. Местные безбожники, отстранив священников, а часто и арестовы­вая их, собственными силами проводили “полные” конфи­скации. То был форменный неприкрытый грабеж, в кото­ром широкое участие приняли и деклассированные эле­менты” (с. 207).

Все это — плод злобного вымысла автора и поэтому он не делает ни одной ссылки на источники, зато достоверно известно, что А. И. Ульянова-Елизарова пожертвовала в фонд помощи голодающим Поволжья фамильное серебро, а Владимир Ильич — свою гимназическую золотую ме­даль. Сдавали драгоценности (если они были) почти все партийные и советские активисты, в том числе и сотруд­ники ГПУ. Далее. В революционной действительности 1922 года выполнение декрета ВЦИК производилось ко­миссиями, созданными при исполкомах Советов депутатов трудящихся. Они через местную прессу заранее извещали день и часы своего прибытия в каждый из храмов и при­глашали верующих назначать представителей для совме­стных действий. Так поступала и уездная комиссия в г. Шуе Иваново-Вознесенской губернии. 9 марта 1922 года она за­кончила изъятие ценностей в трех церквах города, и, как сообщалось в “Известиях”, “в полном согласии с предста­вителями верующих и без единого протеста. В следующую очередь был поставлен соборный храм, и общине верую­щих было предложено назначить своих представителей для работы с уездной комиссией”.

Но с этим-то соборным храмом и связано “ЧП”, о кото­ром узнала вся страна. В воскресенье 12 марта здесь со­стоялось собрание верующих, которое избрало представи­телей, но кучка несогласных (из 17 человек) встречает ко­миссию бранью, раздает им “тычки и удары”, избивает лиц, протестующих против хулиганства. Желая избежать столкновения, комиссия отложила работу до среды 15 мар­та, но и на этот раз ее встретила у храма хулиганствую­щая толпа с угрозами. В подъехавших 6 конных милицио­неров полетели камни, поленья. Набатный звон, продол­жавшийся полтора часа, собрал на площадь “все годные для погрома силы и массу любопытных”.

Для наведения порядка прибыли полурота 146 пехот­ного полка, а также два автомобиля с пулеметами. Но тол­па окружила красноармейцев, пытаясь их разоружить, раз­дались по ним револьверные выстрелы. “Имея перед со­бой много случайных лиц,— сообщалось в “Известиях”,— любопытных, женщин и детей, красноармейцы по команде начальника стреляют в воздух и затем пробиваются из толпы, подвергаясь насилию со стороны черносотенцев, от­тираются толпою и подвергаются жестоким избиениям... После первых выстрелов со стороны войск толпа разбега- ется...”. На площади остались 4 трупа. Раненых и ушиб­ленных оказалось 10 человек — все “раны легкие, с за­стрявшими в мягких частях пулями, от рикошета из ре­вольвера. Из револьверов стреляли черносотенцы из толпы”. Вечером того же дня представители верующих сда­ли в уездный исполком 3,5 пуда серебра, а через неделю комиссия, вместе с пятью представителями верующих, по­лучила в соборе еще около 10 пудов ценностей, из которых серебро осталось в уездном финотделе, а “драгоценные кам­ни, жемчужные ризы и т. д.” — отправлены в Госхран.

Как же реагировал Владимир Ильич на события в Шуе? Фантазия Волкогонова рождает такую картину: “Ленин пришел в сильное возбуждение. Обычно он умел держать себя в руках. Теперь же он, по имеющимся данным (ка­ким? — Ж. Т.), метал громы и молнии, но затем успокоил­ся. Он понял, что получил великолепный повод покончить одним ударом с этой “камарильей”. Кто-кто, а Дмитрий Антонович знает, что поводов и раньше имелось немало, ибо клерикалы предавали анафеме Советскую власть, осу­ждали заключение Брестского мира, поддерживали бело­гвардейские мятежи и т. п. Ведает автор книги о Троцком, что Всероссийскую комиссию по учету драгоценностей с 1921 года возглавлял никто иной, как его герой, Лев Давы­дович, который и представил 9 февраля 1922 года во ВЦИК предложения об изъятии ценностей из культовых зданий для помощи голодающим. А в середине марта он внес в Политбюро партии план решительных действий по пре­творению декрета ВЦИК в жизнь.

Владимир Ильич, в связи с ухудшением своего здоро­вья, с б марта отдыхал в подмосковном селе Корзинкине. В письме Е. С. Варге от 9 марта он с горечью сообщал: “Я болен. Совершенно не в состоянии взять на себя какую- либо работу” (ПСС, т. 54, с. 203). Но за обстановкой в стра­не, которая из-за голода и вылазок контрреволюционеров оставалась тревожной, он следил внимательно. Знал и о послании патриарха Тихона, и о подготовляющемся чер­носотенцами в Питере сопротивлении декрету ВЦИК и, не без влияния Троцкого, расценил события в Шуе как пре­людию к столкновению вокруг церковных ценностей во все­российском масштабе.

Вот, в такой обстановке, в канун намеченного на 20 марта обсуждения в Политбюро событий в Шуе, родился доку­мент, который “демократы*’ называют “страшным пись­мом Ленина”. Как это ни странно, но оно, с благословения М. С. Горбачева и А. Н. Яковлева, было опубликовано в момент празднования 120-й годовщины со дня рождения Ленина в апрельской книжке “Известий ЦК КПСС” за 1990 год. Строго говоря, это не “письмо” и не “наброски письма”, как пишет Волкогонов, а телефонограмма на имя В. М. Молотова за подписью “Ленин”, которую приняла по телефону и отпечатала на пишущей машинке дежурная секретарша М. Володичева. Ни оригинала, ни черновиков этого текста никто не видел и В. Дьячков (“Советская Рос­сия”, 1992, 1 октября) даже предположил, что этот маши­нописный текст — фальшивка.

Но пока будем считать, что это — документ. В нем, действительно, есть места, которые можно расценить как проявления беспощадной решительности главы правитель­ства в противоборстве с противниками Советской власти. Суть его предложения по событиям в Шуе сводилась к посылке туда представителей ВЦИК для расследования, а затем и ареста “нескольких десятков представителей ме­стного духовенства, местного мещанства и местной бур­жуазии по подозрению в прямом или косвенном участии в деле насильственного сопротивления декрету ВЦИК об изъ­ятии церковных ценностей”: Судебный же процесс “про­тив Шуйских мятежников, сопротивляющихся помощи го­лодающим”, должен закончиться “расстрелом очень боль­шого числа самых влиятельных и опасных черносотенцев г. Шуи , а по возможности, также и не только этого города, а и Москвы и нескольких других духовных центров”.

В конце телефонограммы автор поручил В. Молотову разослать эти соображения “членам Политбюро вкруговую сегодня же (не снимая копий) и просить их вернуть секре­тарю тотчас же по прочтении с краткой заметкой относи­тельно того, согласен ли с основою каждый член Политбю­ро или письмо возбуждает какие-нибудь разногласия”.

Молотов не передал в тот же день телефонограмму чле­нам Политбюро. Не говорилось ничего об этом и на заседа­нии Политбюро 20 марта. Такое могло случиться только в том случае, если Владимир Ильич сам распорядился не давать ходу своим предложениям. Само собой разумеется, что их содержание тем более не дошло до провинциаль­ных руководителей.

Волкогонов же, как заядлый фальсификатор, пишет, что эту “страшную директиву Ленина” Политбюро обсуж­дало несколько раз, и вскоре повсеместно началось массо­вое насилие против церкви и ее служителей: “По всей стра­не начались фактически военные экспедиции против хра­мов, духовенства. Грабили не только православные соборы, но и еврейские синагоги, мусульманские мечети, католи­ческие костелы. По ночам в подвалах ЧК или в ближай­шем лесу трещали сухие револьверные выстрелы. Свя­щенников, активных верующих закапывали в балках, ов­рагах, на пустырях. Над Россией замолк колокольный звон”.

Но сам-то автор смог привести в качестве примера толь­ко один, причем широко известный по газетным отчетам 1922 года судебный процесс, в Москве, на котором были приговорены к смертной казни 11 священнослужителей и граждан за организацию антисоветских выступлений. Шес­терых из них президиум ВЦИК помиловал.

Еще в 1990 году я выяснял, как именно происходило изъятие церковных ценностей в Симбирске и губернии, сколько служителей культа было репрессировано в 1922 го­ду. Архивные документы свидетельствуют, что ни одного случая столкновения духовенства с властями Здесь не име­ло места. Ни один служитель культа не только не был рас­стрелян, но и не заключен в тюрьму, хотя на двух судеб­ных процессах были установлены случаи пропажи дра­гоценностей, числившихся в церкви и синагоге. Виновные — священник и раввин — отделались условным заключением.

Несмотря на все потуги Волкогонова доказать, что при Ленине началось массовое закрытие и разрушение куль­товых построек, он так и не смог подтвердить это каким- нибудь документом. Что касается Симбирска-Ульяновска, то из архивных документов видно, что в первые годы со­ветской власти была осуществлена мера, предлагавшаяся эсерами еще до Октябрьской революции — ликвидация монастырей и домовых церквей. Смоленская церковь была приспособлена для детского приюта. Закрытие же церк­вей в Ульяновске происходило уже после смерти Ленина, с конца 20-х годов: Александровская (на территории обла­стной больницы), Троицкая и Петропавловская — в 1929 го­ду, Германовская — в 1931-м, Вознесенский собор, Бого­явленская церковь и Покровский монастырь — в 1932-м и т. д. (ГАУО, ф. 200, оп. 2, д. 234 и др.).

В конце подглавки новоявленный христианин и исто­рик, проклиная атеизм большевиков, приписывает Влади­миру Ильичу “роль Антихриста XX века”. Тут невольно припоминаются слова публициста Л. Оникова о том, что, опубликовав .снимок Ленина — “обезумевшего от неизле­чимой болезни человека”, Волкогонов “поступает как ан­тихрист” (“Правда”, 1994, 20 августа). В заключение же приведу высказывание патриарха Тихона вскоре после смерти Ленина, напечатанное в “Пролетарском пути” (ор­гане Симбирского губкома РКП и губисполкома) от 27 ян­варя 1924 года. Газета сообщала: “В беседе с представите­лем печати бывший патриарх Тихон заявил, что Ленин не был отлучен от православной церкви, поэтому всякий ве­рующий имеет право и возможность его поминать. Хотя, сказал Тихон, мы идейно расходились с Лениным, я имею сведения о нем, как о человеке добрейшей и поистине хри­стианской души”.

Само собой разумеется, что в книге Волкогонова этой высокой оценки нравственного облика большевистского ли­дера одним из руководителей православной церкви не на­шлось места, ибо она явно противоречит злобной и неле­пой выдумке о вожде-антихристе.