III

III

В очень дальнем уголке души, о котором он никому не говорил, Чесни чувствовал, что предназначен для великой цели. Тот факт, что жизнь до сих пор предложила ему очень немного путей для достижения этой великой цели, его не смущал. Как и то обстоятельство, что когда он единственный раз упомянул об этом чувстве — в десять лет и своей матери, — та открыла ему несколько горьких истин.

Несмотря на карты самого низкого достоинства, которые до сих пор сдавала ему жизнь, Чесни втайне лелеял свою веру, сначала читая и перечитывая библейские тексты о других ничем не примечательных молодых людях, достигших потом величия: Иосифе и его триумфах в Египте, Давиде с пращой, пастушке, который возвысился и занял трон Савла. Позже он обнаружил и другие источники вдохновения, подогревшие воображение: подвиги Бэтмена и Зеленого Фонаря и особенно Бена Тернера, более известного под прозвищем Драйвер, полученным после того, как в его руках очутился таинственный пакет, по ошибке попавший на Землю из параллельного мира.

С самой встречи с жабой-демоном Чесни лелеял надежду, что все происходящее ведет к реализации некоего великого плана с ним самим в главной роли. И теперь, возвращаясь в офис, он думал, что его стремление оставить свой след в этом мире должно быть чистым: демон, которому предстояло ввести его в грех гордыни, вместо этого торчит в забастовочном пикете.

Из этого следовало… что? Что если у него имеется искуситель, значит, есть и его оппонент с другой стороны.

Он остановился у выхода из парка:

— Привет! Ты здесь?

Ответа он не получил. Пришлось сделать вторую попытку:

— Я говорю с тобой. Со своим ангелом-хранителем. Тем, кто противостоит демону, призванному искушать меня.

Молчание.

— Я знаю, ты должен быть здесь и в данный момент работы у тебя не так уж много. И совет очень бы мне пригодился.

— Но нам не полагается разговаривать, — нерешительно пропищал ему в ухо тонкий голосок.

Чесни огляделся, но рядом никого не обнаружил.

— Согласись, ситуация не совсем обычная, — заметил он.

— Хм-м, — откликнулся голосок, после чего последовала долгая пауза. — Нам также запрещено советовать. Мы почти не проходили специального обучения. Нам в основном поручено противостоять искушению. Реагировать, как говорится, на внешний раздражитель.

— Хочешь сказать, противоречить любому предложению моего искусителя?

— И наоборот.

— Похоже, ты не слишком усердно над этим размышлял.

— Размышления не поощряются, — пояснил голос. — Именно поэтому сам-знаешь-кто впутался во все эти неприятности.

— И все же у тебя должно быть больше опыта в подобных вещах, — настаивал Чесни.

— Я спросил бы кого постарше. Не могу попирать твою свободную волю.

— Но я по собственной воле прошу у тебя совета. Ты, должно быть, слышал, на чем настаивал Дьявол.

— О да. Должен сказать, очень странно было снова видеть его. Я полагал, что он почти все время проводит в административном здании. Вот куда заводит нас страсть к размышлениям.

— Вернемся к моей ситуации, — напомнил Чесни. — Что мне теперь делать?

— О нет, — возразил голос, — мне запрещено говорить. Самое большее, на что я уполномочен — поощрять тебя почаще совещаться со своей совестью.

— Я думал, что это ты — моя совесть.

— Нет. Ты получаешь совесть одновременно со свободой воли.

— А как насчет твоей совести? Что подсказывает она?

— Не имеется. Нет необходимости. И свободы воли тоже нет.

— У ангелов нет свободы воли?

— Думаю, раньше была. Но, наверное, мы от нее избавились, после того как увидели, сколько неприятностей это причиняет твоему недавнему гостю и его последователям. С тех пор мы только выполняем Его приказания, не задавая вопросов.

— Хорошо, — согласился Чесни, — каково же Его приказание?

— Хм-м… Он ничего мне не передавал.

— Но ты сам утверждал, что можешь спросить кого-то постарше.

— О да. Из Престола, а может быть, даже Господства.

— Пожалуйста, сделай это, а потом возвращайся ко мне.

— Если мне разрешат.

После ланча Чесни вернулся в пустой офис. Он оставался пустым все утро. Сам Чесни пришел на работу, считая, что таков его долг перед нанимателем, но теперь понял, что это, скорее, привычка к каждодневной рутине. Он сам не понял, когда стал таким педантом.

До ланча он избавился от нескольких последних дел в электронной корзине для входящих документов и теперь выключил компьютер и уставился в пустой монитор. Ангел посоветовал чаще сверяться со своей совестью. Но с самого детства совесть неизменно говорила с ним жестким, сварливым голосом Летиши Арнстратер.

— Пожалуй, стоит поехать повидаться с ней, — сказал он вслух.

Пришлось дольше обычного ждать автобуса. Когда он наконец прибыл, Чесни присмотрелся к водителю, гадая, вышел ли тот на работу из чувства долга или по укоренившейся привычке. Судя по безразличному выражению тупого лица шофера, перед ним был еще один пленник рутины.

Чесни был единственным пассажиром в автобусе, катившем, по почти пустым улицам из центра в пригород. Автобус был экспрессом. Обычно Чесни добирался до перекрестка, где фасад к фасаду стояли огромный торговый комплекс «Покупай-покупай» и такой же гигантский фирменный магазин, там он пересаживался на местный автобус, который и подвозил его оставшиеся до материнского дома восемь кварталов.

Но он простоял двадцать минут на перекрестке с пересадочным талоном в руке, а автобус все не шел. Оставалось идти пешком. Первые два квартала он постоянно оглядывался. Особенно неприятно было оказаться между парковками торгового комплекса и фирменного магазина. Широкие асфальтовые площадки, как правило, были до отказа забиты машинами, минивэнами и микроавтобусами, но сегодня ветер, гулявший по пустым пространствам, перекатывал пластиковые пакеты. Магазины стояли темные и пустые. Ни единой живой души вокруг.

Угрызения совести терзали Чесни все сильнее. Тихие безлюдные улицы района, в котором он вырос, казались не только непривычными, но и олицетворяли невысказанный упрек лично ему. После того что наговорил Дьявол, до Чесни постепенно стало доходить, что тишина и отсутствие всяческой активности вольно или невольно являлись делом рук его, Чесни Арнстратера.

Неожиданное озарение заставило его задаться вопросом: так ли уж хорошо простое отсутствие зла? Судя по тому, что он видел и переживал, ответ будет не таким уж однозначным. Теперь он оказался в мире, освобожденном от зла. Силы Ада сложили свои орудия и свернули предприятие, но он не мог заставить себя утверждать, что этот новый мир хорош. Точнее было бы охарактеризовать его словом, которое он недавно отыскал в газетной статье о неологизмах, прокладывающих дорогу в современные словари.

— Жесть. Вот оно. Ни хорошо, ни плохо. Жесть.

И все это был его… собственно говоря, он собирался воспользоваться словом «промах». Но понял, что не может зайти так далеко. Пока не может.

Все же он сказал себе, что это определенно его вина. Придется взять на себя часть ответственности, и следовательно, часть вины. Но какую часть? Он понятия не имел. А не зная этого, не мог судить, сколько усилий потребуется от него, чтобы выправить ситуацию.

Шагая к дому матери, он сражался с математикой, но внутренний калькулятор никак не мог справиться с пропорциями. Не хватало точных чисел, чтобы вставить в уравнения. Слишком много переменных.

Поэтому он ускорил шаг. Если дело дойдет до составления точных процентных соотношений вины, до попытки прорваться сквозь лабиринт вопросов кто, что, как и кому сделал и наконец докопаться до твердой сердцевины виновности, Чесни знал, где искать единственный проницательный, холодный разум, способный разрезать тьму, как свет маяка в старом мультике.

Пройдя еще два квартала, он свернул к крыльцу дома, где царил этот самый разум, неустанно отделяющий нравственные зерна от плевел и обнаруживающий гораздо больше последних, чем первых… по крайней мере, на памяти Чесни.

Он поднялся на крыльцо, постучал, повернул большую медную ручку и крикнул:

— Мама, это я!

Мать не отвечала. Чесни ступил в отделанный темными панелями коридор, где его немедленно окутали знакомые запахи мебельной полироли и сухой лаванды.

— Мама! — окликнул он уже громче.

— Я здесь, — отозвалась мать. Он открыл тяжелую остекленную дверь и очутился в гостиной — помещении, неизменно ассоциировавшемся с матерью. Все было как обычно: старомодная мягкая мебель, унаследованная вместе с домом и по-прежнему украшенная кружевными салфеточками, широкий журнальный столик на гнутых ножках, заваленный конвертами, писчей бумагой и листами почтовых марок. И сама Летиша сидела там, где он привык ее видеть, за антикварным письменным столом, обломком той эпохи, когда викторианские леди общались друг с другом посредством надушенной бумаги и каллиграфии. Почерк Летиши Арнстратер вполне мог соответствовать стандартам этих дам, хотя те индивиды, которым она писала, ознакомившись с содержанием, весьма часто и удивленно вскидывали подбритые брови.

Дело в том, что за те годы, когда Чесни перестал быть основным средоточием и целью жизни Летиши, ее главным занятием стало сочинение уничтожающе едких писем политикам, кинозвездам, музыкантам, журналистам, писателям и академикам. Эти послания содержали нелицеприятные оценки моральных качеств и деятельности адресатов, а также бесцеремонные рекомендации по исправлению ошибок и промахов. Кроме того, на тот случай, если они откажутся принимать ее доброжелательные советы, Летиша добавляла детальные описания той участи, которая ожидала их за гробом.

Несмотря на хорошо сформулированные фразы, подробности насаживания на вертел, поджаривания на сковородках, выбивания глаз, просверливания буравами и грубейшего проникновения в интимные части, ожидавшие адресатов в загробной жизни, вряд ли предназначались для людей слабонервных. Но при мысли о впечатлении, производимом на получателей ее эпистолярных шедевров, круглое лицо Летиши буквально светилось радостью.

Летиша сидела за столом. Перед ней лежало незаконченное письмо. В пухлых пальцах неподвижно застыла авторучка. Щека прижималась к костяшкам пальцев, во взгляде, обращенном на сына, отсутствовал привычный блеск.

— А, это ты, — произнесла она традиционную фразу. Правда, в голосе не прозвучало привычно обвинительных ноток.

— Мама, ты в порядке? — спросил он.

— Полагаю, — вздохнула она, — но у меня, кажется, упадок сил.

Она жестом показала на лежавшую перед ней бумагу.

— Пыталась написать той молодой женщине, которая постоянно вертится в телевизоре, но…

Она поискала наиболее точное выражение.

— …почему-то не нахожу слов.

Мать отложила ручку и откинулась на спинку обитого парчой кресла. Руки упали на колени.

— Из меня словно… энергию выкачали.

— Ма, посиди со мной, — попросил Чесни и, подняв ее, повел к дивану. — Мне нужен твой совет.

Обычно подобное признание заставляло Летишу Арнстратер включать на полную мощность все четыре цилиндра. Она давала советы с такой легкостью, как шутихи разбрасывают искры. Но сейчас, сидя на одном конце громоздкого дивана, она по-прежнему оставалась какой-то поникшей. Услышав ее ответ, сын даже растерялся:

— Не знаю, гожусь ли я сегодня на то, чтобы давать советы. У меня не слишком много… уф!

— Знаю, ма. И даже знаю почему, — кивнул Чесни. Не прошло и двух минут, как Летиша Арнстратер обо всем узнала. И нужно отдать ей должное, стойко вынесла удар. Интересно, как отреагировали бы другие? Но мать восприняла информацию с подлинным интересом и возрастающим сочувствием к сыну.

— Бедный мой Чесни, — пробормотал она.

Чесни опешил, впервые в жизни услышав, как мать проявляет участие к кому бы то ни было. Даже обрабатывая его детские порезы и ссадины, она имела привычку читать нотации на тему, как впредь избежать чего-то подобного.

Но у него не было времени задумываться о прошлом. Поэтому он без обиняков заявил:

— Я не знаю, что делать.

— Ну, — протянула она, хлопнув глазами, — ты должен поступать, как считаешь правильным.

— В этом и проблема! Неправильно заключать договор с Дьяволом и становиться пособником зла, не говоря уже о том, чтобы навеки погубить свою бессмертную душу. Но дело не только во мне. Пока Ад бастует, никто в мире не грешит. Если я сдамся, значит, буду отвечать за то зло, которое вновь затопит землю, как только демоны вернутся на работу.

— Значит, ты не должен сдаваться.

— Но жизнь на планете остановилась! Оказалось, что именно грехи заставляют ее вращаться. Когда нет побуждения грешить, нет и стимула что-то делать. Никто ничего и не делает, разве что по привычке или из чувства долга. Да ведь даже ты…

Он осекся, заметив ее испуганное лицо.

— Я?

Летиша, похоже, призадумалась и что-то сообразила, потому что ее взгляд устремился сначала на горы конвертов и марок на журнальном столике, а потом — на письменный стол.

— О… о, господи!

— Мне очень жаль, мама.

— Гордыня, — сказала она себе, но тут же поправилась: — Нет, скорее, зависть. Но почему я никогда этого не замечала?

— Мне жаль, — повторил он. — Прости.

Летиша видимым усилием взяла себя в руки:

— Прежде всего, тебе не за что извиняться. Ты не хотел ничего дурного. И пытаешься все уладить.

— Только не знаю как.

— Откуда тебе знать? Ты актуарий, а не философ.

Похоже, она обрела некоторую часть былой энергии и, подняв с журнального столика блокнот на пружинке, принялась листать, пока не дошла до нужного места.

— Вот! — воскликнула Летиша, потянувшись к телефону, набрала междугородный номер и стала ждать ответа. Очевидно, ответ ее не удовлетворил, потому что она свела брови и положила трубку.

— Автоответчик, — вздохнула Летиша вставая. — Не пойдет. Нужно увидеть его.

— Кого? — уточнил Чесни.

Но мать уже вышла в коридор, так что лязг ключей от машины почти заглушил ее голос:

— Преподобного Билли Ли Хардейкра.

Они отправились в путь в винтажном, прекрасно сохранившемся с середины шестидесятых «додже монако», унаследованном Летишей вместе с домом и мебелью от долго вдовевшего отца.

— Я не уверен, что это правильно, — сомневался Чесни, устроившийся на широком пассажирском сиденье.

— Зато я уверена, дорогой. Никто не знает о Рае и Аде больше, чем преподобный Билли Ли.

— Но стоит ли беспокоить его?

— Он священник и проповедует Слово Божие. Разве можно назвать беспокойством помощь человеку, попавшему в духовную беду?

Чесни представил лицо Хардейкра с привычным выражением сурового осуждения. Глаза горят отнюдь не праведным огнем, а с уст срываются привычные предсказания вечного проклятия и адских мук грешникам, избранным для сегодняшней проповеди.

— Что же… может быть, — пробормотал он.

Окруженное высокими стенами загородное поместье преподобного Билли Ли находилось в двух часах езды к югу от города. Как одна из круга святых Нового Храма Воздуха, Летиша Арнстратер трижды посещала собрания, устраиваемые в большой палатке на длинном ухоженном газоне. Никого из знакомых Чесни или его матери ни разу не пригласили в дом.

Они проехали через арку и направились дальше, по длинной подъездной дорожке, усыпанной битым белым камнем, припарковались на широкой бетонированной площадке перед воротами гаража на несколько машин. Стук дверцы «доджа» и их шаги по белоснежному гравию, отдались эхом в тишине, окружавшей поместье.

— Я все же не уверен… — начал Чесни.

— Я уверена за нас обоих, — перебила мать.

Они поднялись на высокое крыльцо украшенного колоннами фасада, и Летиша сильно дернула за шнурок старомодного колокольчика. Откуда-то изнутри послышался мелодичный перезвон, но дверь оставалась закрытой. Летиша продолжала дергать шнурок.

— Иду, — отозвался чей-то голос. Дверь открылась. На пороге появился лысеющий мужчина среднего роста, в полинявших джинсах и серой футболке, обтянувшей солидное брюшко, и вопросительно уставился на гостей:

— Чем могу помочь?

— Мы хотели бы видеть преподобного Билли Ли, — пояснила Летиша.

— Он перед вами.

— Не хотелось бы спорить, — начала Летиша, — но я встречалась с преподобным Хардейкром…

— А я не похож на него, — докончил незнакомец. — Но именно так он выглядит без своей сбруи, подкладных плеч, подложек в ковбойских сапогах и парика за две тысячи долларов.

Он поднял руку, и в глаза Чесни ударил блеск бриллиантов в тяжелом золотом перстне.

— Живот — тоже часть реквизита, только вот снять его невозможно. Слишком много стейков и лобстеров.

Вглядевшись в женщину выцветшими зеленовато-карими глазами, он продолжал:

— Я не надел контактные линзы, но, кажется, узнал вас. Летиша Арнстратер, не так ли?

Дождавшись кивка, Хардейкр добавил:

— Вы пишете абсолютно кошмарные письма. Я получаю копии от адвокатов тех бедняг, на которых натравил вас. Раньше я не знал, смеяться или содрогаться. Зато теперь знаю.

Он содрогнулся.

Чесни, видя, как мать не слишком хорошо воспринимает нелицеприятные высказывания преподобного, решил, что сейчас самое время сменить тему.

— Мистер Хардейкр, — вмешался он, — я Чесни Арнстратер.

Хардейкр смерил его взглядом:

— Но вы не муж?

— Сын. Нам нужно поговорить с вами.

Священник покачал почти безволосой головой:

— Вряд ли я сейчас смогу быть кому-то полезен, сынок. И еще большой вопрос, был ли полезен раньше. Я подцепил вирус совести.

— Да, и в этом моя вина, — признался Чесни.

Хардейкр настороженно уставился на него:

— В таком случае вам лучше войти.

Он повел их в роскошно обставленную в стиле Средневековья гостиную: выложенный каменными плитами пол, по которому была разбросана дюжина персидских ковров, высокий сводчатый потолок, с которого спускалась кованая люстра с позолоченными завитушками. По одной стене тянулись высокие окна в мелких переплетах со шторами из темного бархата, в дальнем конце высился камин, где можно было зажарить быка, а над камином висел портрет маслом в рост человека. На портрете красовался преподобный Билли Ли в позе Чарлтона Хестона,[4] изображающего Моисея, перед которым вот-вот расступится Красное море. Скрытое освещение омывало портрет сиянием, рассчитанным на то, чтобы с порога приковать взгляд любого гостя к столь выдающемуся произведению искусства.

Перед камином стояли массивные кресла, обитые бычьей кожей. Чесни подумал, что мебель рассчитана, скорее, не на удобство, а на то, чтобы произвести впечатление, и, решив не заморачиваться светской беседой, сразу приступил к делу:

— Я случайно стал причиной забастовки в Аду.

В первый момент на лице преподобного не отразилось особых эмоций. Потом его брови поднялись и опустились, а губы сосредоточенно поджались. Наконец он вытаращил глаза, разинул рот, и указательный палец правой руки нацелился в грудь Чесни.

— А! — кивнул он. — Вот, значит, оно как!

Волна облегчения накрыла Чесни. Он ожидал спора и возражений, но вместо этого оказался в положении того персонажа детективного романа, который представил сыщику то единственное доказательство, которое поможет раскрыть дело.

— А я-то все ломал голову, — продолжал Хардейкр.

— Мне казалось, что вы должны молиться, — заметила Летиша.

Глаза преподобного без контактных линз и ловко расставленных прожекторов телестудии потеряли способность искриться, но он сумел изобразить довольно похожий вариант своей простецки открытой телеулыбки.

— Не вижу в этом особого смысла, мэм. У нас нечто вроде договора. Я не тревожу Его, а Он позволяет мне делать так, как считаю нужным, — пояснил преподобный.

— Значит, вы не настоящий священник? — уточнила она, и Чесни не услышал в голосе матери ничего, кроме невинного удивления. В любой другой день каждое слово пылало бы презрением и гневом, но сегодня никакие темные силы не подливали масла в огонь.

— Это сложный вопрос, — признался проповедник и поспешил уйти от ответа: — Похоже, у вашего сына проблемы куда сложнее. Почему бы вам не рассказать, как вы попали сами… и ухитрились втравить всех нас в эту историю?

И Чесни поведал ему все, начиная с покерной ночи и заканчивая встречей с Сатаной в парке. Время от времени Хардейкр прерывал его речь короткими вопросами. Дождавшись конца, он склонил голову, сложил ладони в молитвенной позе и поднес к губам: не столько обращаясь к Богу, сколько пытаясь сосредоточиться.

После долгого молчания он поднял глаза и объявил:

— Думаю, мать действительно привела вас к нужному человеку. — Помедлив, он дернул губами и добавил: — В обычных обстоятельствах я произнес бы это с выспренней и чрезмерной гордостью, но, полагаю, тот тип, что снабжает меня этой эмоцией, сегодня не вышел на работу. Однако это еще не причина, чтобы предаваться лени нам.

— Но что же делать? — спросил Чесни.

— Давненько я не сталкивался ни с чем подобным, но прежде всего следует усадить обе стороны за стол переговоров. Пусть хорошенько поторгуются.