Евгений Кондаков«Эхопраксия» Питера Уоттса

Питер Уоттс. Эхопраксия (роман, перевод Н. Кудрявцева). М.: АСТ, 2015 г.

Этот роман оказался тяжелым чтением, по крайней мере сравнительно со своим предшественником — «Ложной слепотой» (разбор этого произведения см. в нашем альманахе № 2, стр. 71). Та была как-то интересней и более гладко написана; здесь же такое впечатление, что эпизоды связаны не столько логикой, сколько бредом. Не облегчают понимание и обильные псевдо-неологизмы для обозначения реалий фантастического будущего (что присутствовало и ранее). Впрочем, не берусь судить, насколько во всем этом велик вклад переводчика, а не автора.

Но главное, что нас здесь интересует, присутствует в полном объеме. Это — слепок коллективного сознательного и бессознательного современного буржуазного общества, причем в изложении его интеллектуальной элиты. Текст является до некоторой степени продуктом коллективного творчества — таков уж метод работы автора, как он сам описывает в послесловии: оживленные и горячие обсуждения в близкой автору среде ученых-позитивистов. Отсюда понятно происхождение многочисленных новых и парадоксальных естественнонаучных фактов, которыми полны страницы обеих книг и из которых выводятся столь далеко идущие прямо-таки философские следствия.

Например, посмотрим на сами заглавия. «Ложная слепота» о том, что нас обманывают собственные чувства, а «Эхопраксия» (эхопраксия — подражательный автоматизм) — о том, что могут обмануть (использовать нас во вред нашим собственным интересам) и социальные коммуникации, принимающие форму некоего патологического сбоя. Вообще, рассматривая оба романа вместе, можно заметить, что в «Ложной слепоте» автор рассуждает с точки зрения субъективного идеалиста, пределом для которого является солипсизм, а в «Эхопраксии» исследует уже объективный идеализм, доходя до волюнтаризма. Под волюнтаризмом я здесь понимаю признание существования некоей (скорее всего, божественной) мировой воли, определяющей (в крайних проявлениях волюнтаризма — вплоть до каждого мгновения) течение всех процессов во Вселенной. Этим отрицается возможность познания объективных законов движения материального мира, в частности, что особенно близко автору, — законов общественного развития.

Надо заметить, что автор — продукт нашей современной эпохи, эпохи манипулятивных СМИ, политиков-марионеток, НЛП и т.п. Поэтому и мировая воля у него распадается на иерархию воль разного уровня по возможностям манипулирования нижележащими, по, так сказать, продвинутости и прокачанности.

На самом нижнем уровне находится «маленький человек», натурал (так называемый «исходник») без сильных искусственных улучшений. Таков главный герой, ставший ко времени повествования уже анахронизмом.

Выше идут «синтеты» и пр., наделенные значительными когнитивными улучшениями. К натуралам они относятся как к тараканам, оговариваясь, что уважают их за простоту и живучесть устройства.

Еще выше вампиры, воссозданный из небытия за свои превосходные качества (несмотря на огромную их опасность) вид сапиенсов.

С ними конкурируют «монахи-двухпалатники», способные соединять в сеть свои мыслительные способности. Слабые разумом натуралы не способны не только постичь Истину, но и понять постигших ее монахов.

— Дело не в том, что у них нет ответов, — ответил Мур, помедлив. — А в том, что мы, по большей части, не можем их понять. Можно, конечно, прибегнуть к аналогиям. Запихнуть трансгуманистические озарения в крошечные формочки человеческих представлений. Но тогда получишь, в основном, кровоточащие метафоры с переломанными костями.

Где-то далеко находится Бог (которого и пытаются познать монахи), источник чудес, т.е. нарушений физических законов во Вселенной. Сама Вселенная, возможно, виртуальна.

Числа не просто описывали реальность: они и были реальностью, дискретными ступенчатыми функциями, которые, идя по длине Планка, сглаживались до иллюзии материи. Тараканы все еще ссорились по поводу деталей, хотя те, скорее всего, давно прояснили их не по годам развитые дети. Вот только отписать родителям забыли: что такое Вселенная — голограмма или симуляция? А ее граница? Программа или всего лишь интерфейс? И если последний вариант правильный, то кто сидел с другой стороны и наблюдал за работой реальности?

Нарушения физических законов понимаются по-компьютерному, как сбои в работе квантовой операционной системы, соответственно Бог понимается как потенциально опасный вирус. Сразу же ставится задача зачистить Вселенную от Бога, тем более, что скоро оказывается, что тот настойчиво пытается взломать техно-, психо- и вообще (как сказали бы некоторые) «ноосферу» человечества.

— Никто себя не контролирует, Дэниэл. Неужели ты думаешь, что у тебя в голове нет зомби-переключателя? Неужели ты думаешь, его нет у остальных? Мы все — лишь наблюдатели. Это пришествие Господа — вот что это такое. Бог уже в пути. Здесь всем заправляют Ангелы Астероидов…

Снова ангелы. Божественные манипуляторы с дистанционным управлением, могущественные создания без души и воли. Марионетки Господа Бога.

Джим Мур превращался в одного из них прямо на глазах.

На фоне клонящегося к гибели человечества двухпалатники организуют экспедицию, собранную из лучших сил всех видов и разновидностей человечества, к месту уязвимости Солнечной системы, возникшему в связи с предыдущей экспедицией из «Ложной слепоты». Организуют в порядке манипуляции — некий рок с необоримой силой как бы стаскивает всех к месту и моменту старта. Главный герой и вовсе почти до конца романа воспринимает свое участие как случайность.

Во время экспедиции все участники «на взводе», подозревают везде манипуляции, отчаянно борются с манипуляциями друг друга, гибнут, убивают и подставляют друг друга. В итоге уже после возвращения на Землю выживают только «простейшие». Главный герой при этом оказывается носителем ненароком подхваченного вируса бога в своем сознании, т.е. пророком. В пустыне ему предстоит испытать соответствующее искушение. Но наш герой, несмотря на очевидные аналогии с известным сюжетом, оказывается на высоте и убивает себя вместе с вирусом, прерывая цепь манипуляций.

Таким образом, автор, несмотря на заявленные ранее позиции, всё же наследует гуманистическую традицию мировой литературы — его герой, обычный маленький человек, утверждает свое достоинство и выходит победителем.

Следует заметить, что автор трактует своего бога сугубо натуралистически, как некую внешнюю могущественную силу. Такая трактовка не позволяет отличить бога от любого могущественного инопланетянина, что сам же автор и вскрывает в одном из диалогов. Кроме того, такой бог неотличим от дьявола, что, впрочем, не принципиально. Как говорят некоторые теологи, дьявол — это то в боге, что нам непонятно.

Автор предельно далек от того понимания, что бог является феноменом общественного сознания, иллюзорной и фантастической формой, в которой общество осознает само себя, свое единство и соединенную силу.

Продолжая исследовать основы представленного в романах мировоззрения, можно заметить следующее. Если для нас сущность человека не индивидуальна, то для автора она именно что индивидуальна. Для нас сущность человека определяется сетью его общественных отношений, но при этом он является индивидом со свободой воли. Сила и свобода каждого определяются силой и свободой всего общества, и в свою очередь определяют их. Т.е., чем более свободно и всесторонне развиты собственные силы каждого, тем более богато и свободно всё общество.

У автора индивид противостоит всем и конкурирует со всеми. Его сила — это только его особые способности, отсюда их безмерная накачка всеми (в т.ч. непроверенными и потенциально опасными) способами. Чего-то достичь можно или крайним индивидуализмом (тут чемпионы — вампиры), или полной потерей индивидуальности в рое, как двухпалатники. Но в любом случае индивид теряет свободу воли — или отказывается от нее, или оказывается игрушкой внешних сил. Диалектика индивидуального и коллективного для автора недоступна, но он честен и заменяет ее таким вот парадоксом — индивидуализм оборачивается потерей индивидуальной свободы.

Чтение этого произведения натолкнуло и на дальнейшие философские размышления. Например, по Гоббсу, люди равны, поскольку могут убить друг друга. И, можно добавить, настолько равны, насколько в этом успешны. Герои фантастики определенного рода, в том числе и у Уоттса, словно постоянно практикуются в утверждении этой философии. При этом никаких оснований подобная философия в реалиях современной американской жизни вроде бы не может найти. Или может?

В книге присутствует еще один расхожий мотив: если корабль достаточно далеко оторвался от Земли и возвращение становится проблематичным, то продолжают ли еще действовать земные законы? Действует ли еще запрет на то же убийство? Здесь у меня как читателя опять же возникает вопрос об источниках этой навязчивой идеи: вроде бы сама историческая американская практика, жизнь на постепенно продвигающемся фронтире, на западной границе, где государство с его законами отсутствовало, разве она, эта практика, не давала пример разрешения проблемы самоорганизации и, в общем, отсутствия анархии и войны всех против всех? Или именно это ощущение свободы от высшей законности, от ответственности человека как родового существа перед своим родом и объясняет ту легкость, с которой записными христианами порой осуществлялось истребление, непосредственное физическое избиение коренных жителей?

Мне тут еще вспоминается фурор, который произвели в США в 1960 г. четыре стройбатовца во главе с Зиганшиным, унесенные в море на барже. В самом деле, почему не вцепились друг другу в глотки из-за последней картофелины? Если бога нет, то всё позволено. Или если бог есть, то всё позволено? Ведь из самого принципа волюнтаризма, из существования всё предопределяющей высшей силы следует свобода от личной ответственности.

В итоге автор опять не видит позитивного исхода и завершает роман на фоне всеобщего краха, анархии и пожарищ.