Глава 8 САМАЯ ПОСЛЕДНЯЯ ВОЙНА

Глава 8

САМАЯ ПОСЛЕДНЯЯ ВОЙНА

Русские не придут.

"Русские никуда не идут и идти не собираются. Им всего в достатке в собственном доме, в нем они и намерены оставаться, занимаясь своими делами. Двести с лишним лет назад легендарный американец Поль Ревере поднял в ружье своих сограждан тревожной вестью: "Англичане идут!", получив исторический патент на эти слова. Тогда англичане действительно шли усмирять взбунтовавшиеся колонии…"[35]

Как убедить сегодня в нелепости аналогий тех, кто усиленно сопротивляется очевидности? Кого оболванивали с детства, из того заученное не вышибешь никакими контраргументами. Да и "учителя" уж больно постарались…

"Kill Commy for a Mommy!" ("Убей коммуниста ради своей мамочки!") — это-то никакая не "пропаганда", я сам видел — хотя, признаюсь, всего раз-два — подобные значки на американцах. В Соединенных Штатах продается множество шутливых значков, а написано на них зачастую такое, что нам покажется неуместным для вышучивания (американцы — те просто нос задирают от гордости за свою свободу от каких-либо табу). Но если б только значки!

Переубедить действительно трудно. Для читателей и слушателей с "того" берега Атлантики, десятилетиями воспитывавшихся в духе недоверия ко всему, что произносится с берега "этого", любые доводы будут казаться пропагандой. Приходилось сталкиваться с этим и в 1988 году — на Всемирной конвенции в Новом Орлеане, в самый разгар моды на все "советское"; когда даже Афганистан перестал быть камнем преткновения, многие американцы по-прежнему не верили…

А между тем пожелай они — и один частный пункт моей "пропаганды" можно было бы легко проверить, факт отсутствия в советском искусстве творений, аналогичных фильму "Красный рассвет".

При всем желании, уверен, не найти в нашей фантастике ни картин советской оккупации Соединенных Штатов, ни ужасов "американского нового порядка" на советской территории. Нет таких произведений (хотя рецидивов времен "холодной войны", конечно, хватало и у нас, и о некоторых еще будет сказано)… Стоило завести речь о научной фантастике, как дискуссия о равной ответственности двух пропагандистских машин — советской и американской — по созданию "образа врага" становилась для моих оппонентов попросту невыгодной.

Любая пропаганда в какой-то мере несет за это ответственность, что прекрасно показано в книге Сэма Кина "Лица врага". Про американскую пропаганду нам все ясно с детских лет; что касается аналогичных упреков в наш адрес, то их в течение долгого времени "отметали с порога", хотя сегодня следует наконец признать: основания для них были, и винить за это нам некого, кроме себя самих.

Можно спорить с Кином о мере, об интенсивности пропаганды, но факт остается фактом: в создание образа "американского врага" наше искусство внесло свой весомый вклад.

Только вот советская научная фантастика, кажется, оставалась сравнительно чистой от всего этого.

Если рассматривать ее как специфическое "зеркало" главенствующей в обществе идеологии, как модель его представлений о собственных перспективах, целях и идеалах, то пресловутого "равенства" мы не обнаружим. Утверждаю вовсе не с позиций "квасного патриотизма": областей, в которых наша фантастика (на мой взгляд, по крайней мере) уступает западной, достаточно. Даже если говорить о политике, критические замечания в адрес писателей-соотечественников найдутся у любого советского критика… Но чего не могу вообразить, так это советского аналога спецномеру "Кольерс" или фильму "Америка".

Справедливости ради помянем и некоторые собственные грехи. К счастью, не было крупномасштабных вторжений, атомных бомбардировок Вашингтона или американских концлагерей на советской территории. Зато шпионы и диверсанты "оттуда", из-за океана, одно время в советской фантастике встречались столь же часто, как инопланетяне или роботы. Однако как тенденция подобная "фантастика" давно канула в небытие.

Кто, кроме дотошных библиографов и энтузиастов-фэнов, сегодня помнит "вершины" ее — вроде романа Валентина Иванова, оптимистично названного "Энергия подвластна нам!" (1951), в котором доблестные чекисты раскрывают заговор иностранных спецслужб, собиравшихся произвести провокационный ядерный взрыв на территории СССР! Подобные сюжеты с тех пор превратились в легкую мишень для не утруждающих себя пародистов… Вот почему на вопросы американских писателей-фантастов и читателей этой литературы, было ли у нас нечто подобное "Красному рассвету", я убежденно говорил "нет".

Но и на следующий вопрос: "А не запрещена ли вообще у нас тема войны, тем более атомной?" — тоже отвечал отрицательно. Это встречало еще большее недоверие — приходилось приводить факты.

Пришло время поговорить о советской "военной фантастике".

Пока мы не разобрались с этим, весьма мало, надо сказать, изученным вопросом, дальнейший диалог вряд ли пойдет гладко, а вести его придется, причем по проблеме отнюдь не фантастической. Скажи мне, какие "ядерные страхи" тебя посещают и в какой мере ты гонишь их прочь, и я скажу тебе, насколько ты сам представляешь опасность для окружающих. Вероятно, так сформулировал бы проблему последователь психоаналитической школы Юнга (впрочем, и к психоанализу мы еще вернемся). Но все равно, даже если вы не сторонник его, литература, в которой совсем запрещена тема ядерной войны, вызовет у вас серьезные подозрения и в отношении литераторов, молча согласившихся с этим запретом, и в отношении общества в целом.

К сожалению, взгляд на советскую научную фантастику как на изначально "умиротворенную" (во всех смыслах) превратился на Западе в устойчивый стереотип. А поскольку воюют и по сей день в разных уголках планеты и идеи о будто бы присущей роду людскому имманентной гуманности все чаще сталкиваются с ужасающими примерами обратного, то и вся советская фантастика в таком случае предстает безнадежно-утопической.

Однако это не так.

Странно, если бы это было так. Слишком ничтожный (по сравнению с испытанным кошмаром) срок прошел с той — последней — войны, что унесла десятки миллионов советских жизней. Многие из тех, кто пишет сегодня научную фантастику, сами воевали; да и авторы помоложе не могут не помнить о войне… Обращение к ней в произведениях советской фантастики (если это не пример откровенной спекуляции на святой теме — а они конечно же встречаются) не только долг памяти. Это еще и фучиковский призыв: "Будьте бдительны!" Не допустите снова такое… Поэтому неудивительно, что на страницах книг, снабженных не требующими расшифровки буквами "НФ", бок о бок с привычным в этой литературе космонавтом в скафандре идет герой, который куда уместнее смотрелся бы в реалистической военной прозе: солдат в выцветшей гимнастерке и в галифе, со стареньким ППШ наперевес.

…Он прямо выведен в рассказе волгоградского писателя Геннадия Мельникова "Ясное утро после долгой ночи" (1985). Последний солдат второй мировой, заслуживший вечную жизнь (так считают его высокомогущественные потомки). Каждое утро старый солдат просыпается в знакомом, но словно застывшем во времени мире, встречается с соседями по двору, не подозревая, что этот уголок прошлого искусственно, специально для него создан благодарным будущим.

Память о сражавшихся за завтрашний день не покинет живущих в нем и на Земле, и на дальних звездных трассах, которые со временем станут новым, необъятным домом для человечества. Оттуда, со звезд, возвращается на Землю и в свое прошлое, где не окончен бой с фашизмом, солдат Саул — герой повести "Попытка к бегству" (1962) Аркадия и Бориса Стругацких.

О фашизме признанные лидеры советской научной фантастики знают не понаслышке.

Досье по теме "Ультиматум":

АРКАДИЙ НАТАНОВИЧ СТРУГАЦКИЙ

Род. в 1925 г.

Ведущий советский писатель-фантаст, пишет в соавторстве с братом, Б. Стругацким. Окончил Институт иностранных языков (по специальности переводчик с японского). Участник Великой Отечественной войны, воевал на Дальнем Востоке. После службы в армии работал редактором в издательстве.

Досье по теме "Ультиматум":

БОРИС НАТАНОВИЧ СТРУГАЦКИЙ

Род. в 1933 г.

Окончил Ленинградский государственный университет (по специальности — вычислительная математика). Работал в Пулковской обсерватории. Братья Стругацкие дебютировали в фантастике в 1957 г. Авторы более 20 книг: "Трудно быть богом" (1964), "Пикник на обочине" (1972), трилогии "Обитаемый остров" (1971), "Жук в муравейнике" (1980) и "Волны гасят ветер" (1984) и др. Премия "Аэлита" (1981). Государственная премия РСФСР (1987, Б. Стругацкий).

У Стругацких свой счет к войне (собственно, это счет всего их поколения), заставшей братьев в Ленинграде; блокада отняла у них отца… Потому и герой их повести возвращается в прошлое с оставшейся обоймой. Довоевать, закончить свое дело там, чтобы действительно наступило будущее, в которое он попытался убежать. В его прощальной записке — завещание и своему военному времени, и тому светлому миру, в котором войны позабыты навсегда: "Дорогие мальчики!.. Я сбежал к вам, потому что хотел спастись. Вы этого не поймете. У меня осталась всего одна обойма, и меня взяла тоска. А теперь мне стыдно, и я возвращаюсь… Делайте свое дело, а я уж доделаю свое. У меня еще целая обойма"[36].

Попытка бегства в мирное и безмятежное будущее не удалась. Не только в данной конкретной повести, но и во всей послевоенной советской научной фантастике, если понимать название повести Стругацких как метафору. Запрет наложен не какими-то особенными физическими законами — что они писателю-фантасту! — а скорее законами совести. Мирным будущее само по себе не станет, надо за него побороться, выстрадать его. Боролись, дрались за него в прошлом — может, понадобиться и сейчас. Как тут расслабишься, когда вновь зашевелились "коричневые" и "серые", в форме цвета хаки, забряцали оружием стратеги, которых прошедшая война как будто ничему не научила…

Приходится драться. И не с теми, кто уже заражен бациллой милитаризма (они — жертвы, их изолировать и лечить надо), а с самой этой опасной болезнью. И в предстоящей драке будут и жертвы, советские писатели-фантасты хорошо это понимают.

Одно только творчество братьев Стругацких в достаточной мере опровергает легенду о "мирно-розовой" советской научной фантастике.

Только что закончилась "ограниченная" ядерная война на далекой, до боли похожей на Землю планете Саракш — месте действия повести Стругацких "Обитаемый остров" (1971). Картины, нарисованные фантазией писателей, менее всего уводят мысль далеко к звездам — скорее рождают вполне понятную "земную" тревогу:

"Внизу — рукой подать — оказался широкий проход между холмами, и по этому проходу, вливаясь с покрытой дымом равнины, сгрудившись, гусеница к гусенице, сплошным потоком шли танки — низкие, приплюснутые, мощные, с огромными плоскими башнями и длинными пушками. Это были уже не штрафники, это проходила регулярная армия. Несколько минут Максим, оглушенный и оторопевший, наблюдал это зрелище, жуткое и неправдоподобное, как исторический кинофильм. Воздух шатался и вздрагивал от неистового грохота и рева, холм трепетал под ногами, как испуганное животное, и все-таки Максиму казалось, будто машины идут в мрачном, угрожающем молчании. Он отлично знал, что там, под броневыми листами, заходятся в хрипе ошалевшие солдаты, но все люки были наглухо закрыты, и казалось, что каждая машина — один сплошной слиток неодухотворенного металла… Когда прошли последние танки, Максим оглянулся назад, вниз, и его танк, накренившийся среди деревьев, показался ему жалкой жестяной игрушкой, дряхлой пародией на настоящий боевой механизм. Да, внизу прошла Сила, чтобы встретиться с другой, еще более страшной Силой, и, вспомнив об этой другой Силе, Максим поспешно скатился вниз, в рощу…

…И в этот момент та, другая Сила нанесла ответный удар.

Максиму этот удар пришелся по глазам. Он зарычал от боли, изо всех сил зажмурился и упал на Гая, уже поняв, что тот мертв, но стараясь закрыть его своим телом. Это было чисто рефлекторное — он ни о чем не успел подумать и ничего не успел ощутить, кроме боли в глазах, — он был еще в падении, когда его мозг отключил себя.

Когда окружающий мир снова сделался возможным для человеческого восприятия, сознание включилось снова… Все вокруг изменилось, мир стал багровым, мир был завален листьями и обломанными ветвями, мир был наполнен раскаленным воздухом, с красного неба дождем валились вырванные с корнем кусты, горящие сучья, комья горячей сухой земли. И стояла болезненно-звенящая тишина. Живых и мертвых раскатало по сторонам…

Кустов больше не было, спекшаяся глина дымилась и потрескивала, обращенный к северу склон холма горел. На севере багровое небо сливалось со сплошной стеной черно-коричневого дыма, и над этой стеной поднимались, распухая на глазах, ярко-оранжевые, какие-то маслянисто-жирные тучи. И туда, где возносились к лопнувшей от удара небесной тверди тысячи тысяч тонн раскаленного праха, испепеленные до атомов надежды выжить и жить, в эту адскую топку, устроенную несчастными дураками для несчастных, дураков, тянул с юга, словно в поддувало, легкий сыроватый ветер"[37].

Планета "несчастных дураков" не успела пережить одну ядерную войну, а уже близка к новому всепланетному кровопусканию. И хотя дело снова обошлось всего лишь обменом ограниченными ядерными ударами, повесть "Обитаемый остров" по сей день остается самым ярким описанием атомной войны в советской литературе.

Но я несколько забежал вперед — об "атомной" советской фантастике речь впереди. Зато вполне знакомая читателям Стругацких "обычная" война идет не прекращаясь в другой их повести — "Парень из преисподней" (1973). На сей раз — на планете Гиганда, откуда на Землю, позабывшую о войнах, доставлен подросток — уже вполне сформировавшийся маленький фашист.

Уже отмечалось, что фашизм немыслим без милитаризма. В повести "Глиняный бог" (1964) одного из ветеранов советской фантастики — Анатолия Днепрова (Анатолия Петровича Мицкевича, человека удивительной судьбы — военного разведчика, а затем ученого-физика и талантливого популяризатора науки) продолжатель дела уэллсовского доктора Моро мечтает создать идеального кремнийорганического солдата. Фактически человека-робота, тупого и послушного, и самое главное — непобедимого (ибо от его груди пули отскакивают как от стенки!). Но мы-то знаем, что военных роботов не обязательно создавать искусственно, из каких-то подручных материалов.

Времена франкенштейнов и россумов, видимо, прошли. Совсем недавняя история научила, как и без фантастической технологии огромные массы народа отдавались стихии беспрекословного подчинения и безоглядной веры в демагогические речи какого-нибудь (тоже вполне реального) вождя. Или фюрера, или "кормчего" — титул в данном случае неважен… И может статься, что ни высокоразвитое общество будущего (как у Стругацких), ни могущественные инопланетяне из рассказа молодого фантаста Алана Кубатиева "Ветер и смерть" (1983) не справятся с примитивным мышлением дикаря, мозг которого разъела язва фашистской идеологии. Не справятся нравственно… Гаденыш-сопляк из какой-то инозвездной "гитлерюгенд" у Стругацких или вполне земной японский летчик-камикадзе у Кубатиева — из нашего грешного прошлого.

И постоянный гнетущий страх, заставляющий искать все новые, более совершенные средства обороны от тех, кто нападать-то как раз и не собирается, — тоже оттуда, из нашего земного прошлого. И может статься, как это изобразил в рассказе "Полигон" (1971) известный советский писатель Север Гансовский, прошедший войну и раненный на ней, — что какому-то "стратегу" придет на ум весьма дальновидная идея создать новое "сверхоружие", запускаемое… этим самым страхом. Новый, испытываемый на полигоне чудо-танк стреляет по цели только тогда, когда его чуткие сенсорные устройства почувствуют исходящие от жертвы эманации страха.

И если вдруг прошлое стреляет в нас, это тоже — от страха, с которым мы некогда не сумели совладать…

Мне представляется знаменательным, что о нем, о прошлом, уносясь мыслями в далекие дали, постоянно помнят и авторы-ветераны, и молодое поколение советских фантастов. Немало ярких антимилитаристских произведений последнего десятилетия вышли из-под пера недавних дебютантов.

На ежегодной конференции "фантастоведов" в американском городе Форт-Лодердейле мы вновь встретились с Полом Брайнсом. На сей раз как содокладчики по теме "Литература о ядерной войне". Информация о наличии таковой в Советском Союзе слушателями, насколько я мог судить по их реакции, была воспринята как само по себе нечто фантастическое. А в зале сидели не новички — профессора и преподаватели университетов США, Англии, Канады, других стран; как они сами признавали, во многих учебных заведениях их коллеги — специалисты-советологи — уверенно отрицали наличие такой литературы у русских.

Вот что пишет, например, Патрик Мак-Гуайр в монографии "Красные звезды: политические аспекты советской научной фантастики" (1987): "Рассказы на тему "после бомбы" в западной научной фантастике возникли еще во времена, когда атомная бомба сама относилась к терминам научной фантастики. Однако ни в одном произведении советской литературы тема эта после 20-х годов не поднималась в открытую. Кошмары "холодной войны" еще можно было продолжить в недалекое будущее, и в некоторых рассказах даже присутствуют ядерные инциденты и "розыгрыш" — по то был предел допустимого, по крайней мере если дело происходило на Земле"[38]. А в другом труде тот же автор уточняет: "…запрет цензуры означал, что вы, к примеру, не можете развивать идею о ядерной войне на Земле и образовании постъядерной цивилизации"[39].

Автор этих заключений — один из самых авторитетных специалистов по советской научной фантастике. Он стажировался в Ленинграде и за нашей литературой следит внимательно. Мне приходилось с ним встречаться в Москве, и, зная, его научную дотошность, готов допустить, что разыскать примеры советской "атомной" фантастики Мак-Гуайру оказалось нелегко. Однако "нелегко" не значит невозможно.

Могучего, полноводного потока литературы на эту тему, сравнимого с западным, в советской фантастике не было. Какое-то время, действительно, редакторы побаивались связываться со столь неуютной темой; да и "коммерческой" она у нас никогда не считалась… Но и намеки на "табу" (будто бы наложенного цензурой) опровергаются конкретными примерами.

…В год первого спутника советская научная фантастика тоже вышла на новую орбиту. Роман Ивана Антоновича Ефремова "Туманность Андромеды" — первая значительная коммунистическая утопия в советской прозе — был одновременно и первым ядерным предупреждением. Нарисованные воображением писателя и философа светлые дали, романтика и духовные искания героев не заслоняют одного эпизода, тревожной ноты, прозвучавшей на самых первых страницах книги. Сверкающая утопия начинается с пролога, в котором земной звездолет "Тантра" в ожидании встречи с другим кораблем кружит возле далекой планеты. Мертвой. Теперь уже — мертвой…

Тревожный закат, конечно, не случаен. Зачем-то писателю потребовалось предварить свое путешествие в мир будущего, где забыто слово "война", таким вот напоминанием. Какое влияние оказала "Туманность Андромеды" на последующие поколения писателей и читателей, общеизвестно; не осталось незамеченным и это предупреждение Ефремова.

До конца 70-х годов примеры советской "атомной" фантастики были редки, но зато с самого начала к теме обращались те, кто не мог молчать. Даже писатели, к фантастике обращавшиеся эпизодически.

Одно из таких произведений — яркая сатирическая киноповесть старейшего советского прозаика Леонида Леонова, навеянная, конечно, истерией "холодной войны" (и особенно ее частным следствием, которое можно было бы назвать "комплексом убежища"). Называлась повесть "Бегство мистера Мак-Кинли" (1961).

Досье по теме "Ультиматум":

ЛЕОНИД МАКСИМОВИЧ ЛЕОНОВ

Род. в 1899 г.

Крупнейший советский прозаик, академик АН СССР. Участник гражданской войны. Работал слесарем, журналистом. В литературе дебютировал в 20-е годы. Автор романов "Барсуки" (1924), "Русский лес" (1953) и др. В разные годы обращался к философско-утопической фантастике (главы из романа "Дорога на океан", незаконченный роман "Мироздание по Дымкову"). Ленинская премия (1957), Государственная премия СССР (1943, 1977).

Конечно, когда сегодня перечитываешь притчу о "маленьком человеке" атомной эры, попытавшемся проспать атомную катастрофу в комфортабельном подземном убежище, то ясно видишь, как эта повесть устарела. Отдельные детали, сюжетные ходы и образы героев — на всем ощутим налет "холодной войны", которая, повторяю, и нашу литературу изрядно приморозила. (Режиссер Михаил Швейцер, осуществивший экранизацию в 1976 году, попытался эти моменты сгладить, однако и с тех пор прошло более десяти лет — и каких!)

Но что безусловно остается современным, так это тревога писателя за мир, в значительной степени населенный подобными потенциальными беглецами. Они есть и в Америке, есть и в других частях света, и их безразличие и стремление пересидеть катаклизм в "хате, которая с краю" может этот катаклизм приблизить. А кроме того, сам факт мужественного осознания в 1960 году истины, доступной сегодня всем: атомную войну не пережить никому, говорит о многом.

Одним из первых в советской литературе Леонид Леонов призвал писателей сказать всю правду о будущем, какой бы горькой она ни предстала. Напомню его слова: "Литературу следовало бы нагрузить гораздо большей работой в смысле всесторонней (курсив мой. — Вл. Г.) разведки будущего… Нет ничего грознее, как не предусмотреть те роковые, вроде волчьих ям, овраги впереди, которые по забывчивости иных плановиков нередко на бумаге не значатся"[40].

Это сегодня подобной смелостью вряд ли кого удивишь. Леонид Леонов произнес эти слова в самом конце "застойных 70-х"…

Трусливому мистеру Мак-Кинли, оказывается, лишь приснились ядерный гриб и выжженная, потрескавшаяся пустыня, населенная крысами и быстро одичавшими нашими потомками. Для жителей вымышленной "кибернетической антиутопии", которую нарисовал Илья Варшавский в цикле рассказов "Солнце заходит в Донамаге" (1966), ядерная война, увы, реальность. Атомное пламя поставило закономерную точку на мире разленившихся людей-"винтиков", переложивших все свои заботы, истинно человеческое бремя ответственности на машины. Рассказы цикла невелики по объему, это, по сути, миниатюры, но и они остались в памяти читателей (не то что иные толстенные романы).

Можно вспомнить и другие памятные примеры. В фантастико-исторической повести Евгения Войскунского и Исая Лукодьянова "Очень далекий Тартесс" (1968) атомная война погубила легендарную Атлантиду. А в повести Светланы Ягуповой "Софоровой ночью" (1981) — цивилизацию нашу, сегодняшнюю.

Ядерная война в повести — вымышленная, она описана в какой-то странной затрепанной книжке, которую читает героиня:

"На какой я планете? Как долго еще будут хлестать меня эти горячие струи? Впрочем, они как будто становятся теплыми и даже прохладными, а небо светлеет и переливается уже холодноватыми оттенками голубого и зеленого, вытесняя красный цвет.

…Лежать не двигаясь, почти раствориться в земляной кашице, не пускать в голову ни одной мысли… Но воспаленный мозг невозможно убаюкать. Из темного горячечного хаоса, полубреда-полуяви рождается четкая, сверлящая душу догадка: что-то случилось с небом и землей. Все было иначе, а потом что-то перевернулось. Но как было? Как? Как было?"[41]

Ядерная война в повести — вымышленная; но совсем не беспочвенны страхи, что она может воплотиться в явь. Как думается, не случайно обратился армянский прозаик Перч Зейтунцян к образу, реально существовавшему — американскому майору Клоду Изерли, не выдержавшему груза ответственности за совершенное им в Хиросиме (имя его, если помнит читатель, нам уже встречалось). Философская притча Зейтунцяна "Легенда XX века" (1969) — это рассказ не столько об атомной трагедии, которая случилась сорок с лишним лет назад, сколько предупреждение о возможной трагедии будущего. После нее никого не останется — и "прозревших", таких, как Изерли.

Как видим, есть советская фантастика о ядерной войне.

И произведения, в которых изображается постатомный мир, тоже немногочисленны, но все на виду. Патрик Мак-Гуайр ссылается на повесть Кира Булычева "Последняя война" (1972), где земляне помогают восстанавливать жизнь после атомной катастрофы на другой планете — если не на Земле, то это, мол, "дозволено цензурой". Однако из его поля зрения выпали другие книги, в том числе и четвертьвековой давности.

В 1965 году Ариадна Громова выпустила повесть "В круге света", герои которой ожидают в убежище, когда на поверхности спадет радиоактивность и снова можно будет вернуться к прежней жизни. Герои повести вспоминают о других "местах заключения" — нацистских лагерях смерти; нравы в подземном мире сохранились те же, что и привели, видимо, к ядерной трагедии (как раньше к трагедии фашизма), — эгоизм, безразличие, "игра во власть" и мещанская самоуспокоенность,

И в последнее десятилетие появились интересные "постатомные" произведения. Это рассказ молодого фантаста Владимира Першанина "Самый последний крейсер" (1981), маленькая повесть "Стена" (1982) ветерана Александра Шалимова; наконец, это "День свершений" (1987) безвременно ушедшего из жизни молодого ленинградца Виктора Жилина — его фактически первое и изданное посмертно крупное произведение. Причем если в двух последних повестях ядерная катастрофа приняла масштабы локальные, всего лишь часть планеты превратилась в "постатомную" и случайно выжившие не подозревают, что цивилизация на Земле не прекратилась, то Владимир Першанин настроен более мрачно. Никаких надежд герою, единственному уцелевшему человеку на планете, автор не оставляет. Возвращается, правда, из дальнего рейса звездная экспедиция, улетевшая задолго до атомной войны, но и эту внезапно появившуюся цель расстреливает в упор автоматический чудо-корабль, вершина технического гения человека!

Думаю, по бескомпромиссности рассказ "Самый последний крейсер" вполне мог бы украсить любую научно-фантастическую антологию на тему "ядерный конец света".

Однако испугать — в наше время это лишь полдела. Труднее заставить читателя задуматься. Должен же быть какой-то выход и в ситуации "атомного пата", в которую завело себя человечество! Исследовать возможности, перебирая все, вплоть до самых на первый взгляд безумных, постоянно будоражить общественную мысль напоминанием о недопустимости невмешательства в атомную проблему — вот чего бы, наверное, следовало требовать от фантастики по максимуму.

По максимуму подошел к осмыслению проблемы известный рижский писатель Владимир Михайлов в романе "Тогда придите, и рассудим" (1983).

Досье по теме "Ультиматум":

ВЛАДИМИР ДМИТРИЕВИЧ МИХАЙЛОВ

Род. в 1929 г.

Советский писатель-фантаст. Учился на юридическом факультете, заочно закончил филологический факультет Латвийского университета. Работал на следственной, партийной работе, в печати. В фантастике дебютировал в 1962 г., автор книг "Дверь с той стороны" (1974), "Сторож брату моему" (1976) и др.

Название романа — цитата из ветхозаветной Книги пророка Исаии, а цитируемому стиху предшествуют следующие строки: "Омойтесь, очиститесь; удалите злые деяния ваши от очей Моих; перестаньте делать зло; научитесь делать добро; ищите правды; спасайте угнетенного; защищайте сироту; вступайтесь за вдову. Тогда придите, и рассудим…" (Ис. 1:16–18).

Упреки человечеству, бездумно забавляющемуся ядерными игрушками, бросают в романе представители некой высшей цивилизации. Кто это такие, мы никогда, вероятно, не узнаем; учитывая степень их могущества, кто-то посчитает их богами. Они всерьез обеспокоены растущей активностью неразумного "дитяти", который еще не знает, что дальнейшее накопление им ядерных запасов ставит под сомнение дальнейшую судьбу известной нам Вселенной! Как ни относись к гипотезе автора о том, что ядерный катаклизм может привести к изменению универсальных констант мироздания, а значит, и самой Природы с большой буквы, которую мы почитали вечной, все равно книга вызывает мысли неприятные, но, увы, закономерные.

Ведь никто еще, кажется, не связал воедино две главные опасности, стоящие перед человечеством, — атомную и экологическую — в причинно-следственную цепочку так, как предлагает Михайлов. Наше непрекращающееся насилие над Природой когда-то может и ее вывести из равновесия. И она начнет себя защищать… Не ее ли стихийная реакция на активность показавшего себя неразумным и нравственно "отсталым" дитяти — эти становящиеся все более неотвратимо самоубийственными атомные его игрушки? Лемминги и киты, когда рост их численности становится угрожающим для экологической ситуации в зоне обитания, совершают массовые самоубийства, гонимые нерасшифрованными пока "сигналами". Не разделит ли в ближайшее время и человечество их судьбу — вот в чем неприятный вопрос.

Впрочем, философский спор, который ведут в финале романа герой и загадочные Мастер и Фермер, — это диспут не только на тему атомной катастрофы. Обсуждаются вообще возможные пути развития цивилизации — той, что в неявной форме или демонстративно "покоряет природу", и той, что следует ее законам.

"Пусть благоденствуют пахарь и капитан звездного корабля, — завершает свой монолог Фермер, — для мира они одинаково ценны. И пусть два соседа делают и думают по-разному, но если дела их добры — они генерируют одно и то же поле — то, что ведет ко благу. Ты понял? Страх, зависть, вражда, подлость, голод, бесправие — вот что дает отрицательные поля, и еще многое другое: предательство, жестокость, нетерпимость. Чем больше человек думает о мире и о своем месте в нем, тем менее способен он на все это. Но заботиться об этом нужно начинать своевременно, подобно тому как воспитание каждого отдельного человека начинают с первого дня его жизни. А вы решили, что делать машины важнее, а человек как-нибудь и сам обойдется… И я говорю тебе: вы хотите войти в наш мир, большой, развивающийся мир? Научитесь быть людьми, а не персоналом! Чувствовать не шепотом! Любить, не жалея себя! Тогда, повторяю, — тогда придите, и рассудим!"[42]

Лишь когда мы осознаем, что не только пресловутому "врагу", но и себе самим — и даже целой Природе — становимся опасны, мы, хочется верить, наконец-то одумаемся. Тогда "придем, и нас рассудят". Только не случилось бы это слишком поздно…

На вселенский же уровень выводит атомную проблему и писатель-фантаст из Баку (а по профессии ученый-астрофизик) Павел Амнуэль. В его рассказе, с некоторым вызовом названном "Через 20 миллиардов лет после конца света" (1974), независимо проводятся две сюжетные линии.

Один из внутренних "рассказов" — монолог… разумной Вселенной. Некогда, до Большого Взрыва, развиваясь и давая развиться возникшему в ее недрах разуму, она не уследила за его непомерными притязаниями, не сопряженными с подлинной мудростью. И взорвал тот разум и себя, и ее, Вселенную; и все 20 миллиардов лет она расширяется, разрывается на части, связи между ее "клетками" постепенно слабеют, и разум уходит. Умирая, Вселенная озабочена только, как передать этим, вновь появившимся (и, кажется, опять неспособным унять вечное любопытство), что они — не первые. Что все это уже происходило однажды — и чем закончилось?..

Второй сюжет этого же рассказа, что ли, приземленнее. Очередная ошибка компьютеров системы НОРАД, принявшей на сей раз за "советские боеголовки" аномальные шаровые молнии, чуть не приводит к ядерной катастрофе. И у одного из тех, кто вовлечен в разгорающийся конфликт, мелькнула мысль… отрывки мыслей, сходные с переживаниями той — "умирающей". Случайность — или поданная весть услышана?

Инциденты с ядерным оружием, точное число которых из-за засекреченности большинства данных восстановить затруднительно, получили в американском военном министерстве кодовое название "Сломанная стрела". Официально Пентагон не отрицает 32 "Сломанных стрел" за период 1950–1980 годов[43]. А исследователи Стокгольмского международного института исследований проблем мира (СИПРИ) насчитали более 125 за три послевоенных десятилетия[44]. Иначе говоря, в среднем по одному в каждые полтора месяца… Так что проблему не назовешь высосанной из пальца.

Однако первый — во всех смыслах — пласт рассказа превращает его в событие значительное не только в советской фантастике. Как и роман Михайлова, рассказ Павла Амнуэля и так "глобальную" ядерную проблему поднимают до высот поистине космических.

Может быть, таковой она на самом деле и является? И только ощутив нашу вселенскую ответственность, мы наконец угомонимся…

Библейского пафоса полон и первый советский фильм на тему ядерной войны "Письма мертвого человека" (1986). Его авторы — Борис Стругацкий и вчерашние дебютанты режиссер Константин Лопушанский и писатель-фантаст Вячеслав Рыбаков.

Досье по теме "Ультиматум":

КОНСТАНТИН СЕРГЕЕВИЧ ЛОПУШАНСКИЙ

Род. в 1947 г.

Советский кинорежиссер. Окончил Казанскую государственную консерваторию и Высшие режиссерские курсы, кандидат искусствоведения. Государственная премия РСФСР (1987)

Досье по теме "Ультиматум":

ВЯЧЕСЛАВ МИХАЙЛОВИЧ РЫБАКОВ

Род. в 1953 г.

Советский писатель-фантаст. Окончил Ленинградский государственный университет (по профессии — востоковед, специалист по средневековому Китаю). Кандидат исторических наук. Дебютировал в фантастике в 1979 г. Государственная премия РСФСР (1987).

Государственную премию они получили за свой первый фильм. Как все-таки изменилось за последние годы и массовое сознание — мрачную и по своему безысходную, одним словом, "упадочную" картину зритель назвал одним из лучших фильмов года! — и вкусы тех, кто премии присуждает.

Картина снята в скудной цветовой палитре, и это вполне соответствует обстановке, воспроизведенной на экране. Мрак вползает в мир подземного убежища, как ни стараются развеять тьму немногие уцелевшие в ядерной катастрофе. Не помогают ни педальная динамо-машина, питающая тусклую лампочку, ни внешняя бравада одних и упование на бога (черта, сильную личность, чудо!) других. Постатомное человечество дичает в своем убежище; однако авторы задаются вопросом: а было ли оно вообще когда-нибудь цивилизованным?

В фильме много интересных, тревожных наблюдений, есть, на мои взгляд, и просчеты; он вызвал споры. Но никого — вероятно, даже тех, кто картину в целом не принял, — не оставят равнодушным финальные кадры.

Под музыку Форе, которая просто чудом каким-то прорвалась в гул и скрежет, составлявшие звуковой фон картины, бредет по заснеженной — не простая эта зима — пустыне группа детей в противогазах. Брейгелевские семь слепых… Куда?

Неясно. Каждый зритель волен сам для себя решать этот вопрос.

Авторский текст кончается на фразе из нового, "постъядерного" Евангелия, сочиненного детьми: "Пока человек идет — остается надежда". По мнению некоторых рецензентов фильма, дети идут к нам, сидящим в зале, пробиваются к нашему сознанию и совести. Хотелось бы верить… Однако мне кажется, что надежды в финале картины нет. Не может быть.

Я вижу, лишь стоит закрыть глаза,

Детей без крова и дома,

Бредущих от хутора одного

К расстрелянному другому.

Над ними в мерцающих облаках

Я вижу детей тревоги,

Бредущих, одолевая пургу,

Без родины и дороги.

Ищут землю, где нет войны никогда,

Где мир поселился вечный, —

Все дальше бредут они, и череда

Становится бесконечной [45].

Мог ли великий антифашист Бертольт Брехт знать, с каким чувством мы будем читать его стихотворение — мы, "дети тревоги" — спустя всего четверть века! Когда мне на глаза попались эти строки, я уже не мог отделаться от впечатления, что они должны были бы прозвучать в картине.

С молодым сценаристом писателем-фантастом из Ленинграда Вячеславом Рыбаковым мы дружим много лет. Хорошо помню, сколь долгим и кружным путем шел он к "Письмам…". Сначала был рассказ — совсем о другом, — до за него "зацепился" взгляд режиссера; последующая работа увела их далеко в сторону от первоначального варианта. А после выхода картины на экран писателю показалось, что он не все сказал. Так появились два произведения, относительно которых теперь и не поймешь, они ли были задуманы раньше фильма и его, по сути, инспирировали, или, наоборот, работа над фильмом вызвала их к жизни.

Если повесть "Первый день спасения" (1987) — это как бы "дописанные" эпизоды и сюжетные ходы, слова, оставшиеся за кадром фильма, то жесткий, удивительно емкий рассказ "Зима", появившийся в том же году, — произведение целиком самостоятельное.

…Два человека остались одни на засыпанной снегом планете. "Просто" человек с вымороженной душой: он только что… сам убил своего младенца (ибо тому все равно не выжить: холодно), и странный, бородатый, восточного вида безумец с каким-то детским, все понимающим и всепрощающим взглядом. Две тысячи лет спустя снова пришедший на Землю — и молчаливо допустивший погибель тех, за кого уже однажды был распят. Он тоже оказался не в состоянии обогреть людские души.

Не скоро забудешь эту сцену. Разговор — да не разговор даже, всего-то оброненные два-три слова — Последнего Человека с Христом на планете, сперва сожженной, а после выстуженной. Или замерзшей еще до пожара, обледеневшей от нашего безразличия, самоуверенности, черствости, безрассудства?

Вспоминается другой создатель, молящий — кого? — за свои творения (из повести "Каратели" Алеся Адамовича): "Даже у богов есть свой ад: это их любовь к людям!.. О, если бы я знал, перед кем стать на колени. Если бы знал, перед кем. Просить, молить: не загубите случайное и лучшее мое творение! Не сотрите живые письмена! Никто не сможет — и я тоже не смогу! — повторить. Никогда больше. Я молить готов!.."[46]

Странная мольба, как и совершенно "библейский" исход в финале "Писем мертвого человека", уводит нашу мысль отнюдь не в область теологических изыскании. Неважно, атеист вы или верующий; священные писания различных религий столь глубоко укоренились в культуре, что к сравнениям, цитатам из них художники поневоле прибегают, когда хотят выразить явления и понятия экстраординарные, не укладывающиеся в рамки даже нашего воображения. И по отношению к ядерной войне все эти звучные слова — Апокалипсис, Армагеддон, Судный день — вполне естественны в устах не только верующих.

Но только вряд ли помогут и эти сравнения. И помощи оттуда, с небес, ждать тоже, очевидно, бессмысленно.

Понятен соблазн вернуться к мудрости, пережившей века, к чеканным и ясным заповедям типа "не убий" и "возлюби". Другие-то, созданные после, все девальвированы, несмотря на замах их сочинителей… Однако все непросто, когда дело касается нравственного выбора. Ведь и те, старые, "непорочные" моральные императивы тоже, как показывает исторический опыт, оказались слишком гибкими. С заповедью "не убий" на устах еще как убивали! Сомнительно, чтобы обращение к прошлому и сегодня остановило тех, кто привык зазубривать разного рода "заповеди" и "моральные кодексы", вместо того чтобы думать.

На склоне лет Олдоса Хаксли спросили, что более всего потрясло его за долгие годы жизни? Великий скептик (в то время он уже знал, что неизлечимо болен раком) ответил: "Грустно признать, но все, что я делал для защиты человеческой свободы и достоинства — разъяснял, заклинал, молил, выродилось в результате в одну глупую незначащую фразу. Глупую и незначащую: "Постарайтесь быть немного добрее"[47].

Не случайно, надо думать, он повторил эти слова — "глупая и незначащая". В них и отчаянная вера, не скрываемая уничижительной иронией, и просто отчаяние интеллектуала, неоднократно убеждавшегося в том, насколько ненадежны подобные призывы. Древняя пословица относительно "благих пожеланий" в XX веке подтвердилась в масштабах, которые и не снились тем, кто ее впервые сформулировал… К тому же, "для того чтобы заставить добропорядочного моралиста творить зло, совершенно необязательно заставлять его становиться злым. Единственное, что требуется, — это внушать ему, что он творит добрые дела"[48].

Так что же остается, если старая мораль беспомощна, а новосозданная — беспомощна вдвойне? Может быть, вспомнить еще один призыв, который как-то "повис в воздухе", ибо человечество, по сути, к исполнению его так и не приступило: научиться думать?

"Думать — не развлечение, а обязанность". Нравственный императив, сформулированный в одной из повестей братьев Стругацких, не так прост, как кажется. И безусловное зло — война — уничтожено будет конечно же не благими призывами, а разумом. И еще придется, видимо, открыть против нее же военные действия.

До тех пор, пока само это слово превратится лишь в архаизм на школьных уроках истории, пройдет и закончится еще одна война. На сей раз действительно последняя в истории Земли. Война за души людей, о которой рассказано в повести Стругацких "Хищные вещи века" (1965).

Герой ее, космонавт Иван Жилин, понимает, что "самое главное остается на Земле". Он опускается на грешную Землю не усовещивать и проповедовать, а с оружием в руках держать последний бой. С остатками ополоумевшей военщины, с маньяками, одержимыми нероновским комплексом, террористами, гангстерами, фашистами. Со всеми серыми, черными и коричневыми… Человечеству в описываемый момент еще далеко до того, чтобы называться "единой братской семьей", но оно уже избавилось от главной опасности — термоядерной.

Окончательно отмывать планету от налипшей за века грязи взялись Жилин и его товарищи. И герои других повестей Стругацких — солдаты этой последней из войн: "Мы с детства знаем о том, как снимали проклятье на баррикадах, и о том, как снимали проклятье на стройках и в лабораториях, а вы снимете последнее проклятье, вы, будущие педагоги и воспитатели. В последней войне, самой бескровной и самой тяжелой для ее солдат"[49].

Но это — в будущем, а пока… Пока придется стрелять, ничего не попишешь: "Дело в том, что с сегодняшнего дня ты выходишь драться всерьез, насмерть, как все здесь дерутся, и драться тебе придется с дурачьем — со злобным дурачьем… с хитрым, невежественным, жадным дурачьем… с благоразумным дурачьем… И все они будут стремиться убить тебя, и твоих друзей, и твое дело"[50]. И лишь после того, как прозвучит последний выстрел в этой войне, сама она отойдет в область преданий. Как память о дурном тяжком сне, который тянулся так мучительно долго.

Как снятое вековое проклятье рода человеческого.

Однако Стругацкие заглянули все-таки слишком далеко вперед.

За четверть века, прошедшую с момента опубликования повести "Хищные вещи века", "последняя война" не только не приблизилась, но постоянно отодвигается куда-то в следующее столетие. Зато новых, непредусмотренных пророков Апокалипсиса появилось на горизонте столько, что их и вообразить себе не мог и так перепуганный насмерть видениями на Патмосе провидец Иоанн.

Военная техника за это время не стояла на месте, и ужас берет, когда задумываешься, куда все это нас заведет. "Сегодня мы в состоянии уничтожить всех позвоночных на этой планете. В будущем, уже в начале следующего столетия сможем построить базы на Луне и Марсе; мы уже стремительно двинулись вперед в этом направлении: начали разработку космического оружия. Кто сомневается в том, что во время будущей войны в космосе, поддавшись ярости, мы не обрушим наши атомные ракеты на поверхность Марса, если там будут находиться укрепленные базы "империи зла"? И но разнесем в кусочки Юпитер и Нептун, если это покажется нам выгодным в военном отношении? Когда мы распространим нашу власть на другие звездные системы, станем ли мы заботиться о тамошних планетах — мы, уже сейчас готовые разрушить нашу собственную? Если у нас возникнет необходимость уничтожить целую галактику — разве остановимся, если это будет нам под силу? Какой тормоз, скажите на милость, удержит нас от истребления всей Вселенной, когда позволят силы и энергетические ресурсы? Воистину если гипотеза под названием "антропный принцип" верна, то у нас несомненно достанет сил и возможностей на уничтожение Вселенной — нужно будет уничтожить только себя самих, ее единственных наблюдателен"[51].

Американский профессор Джеффри Бертон Расселл, преподающий историю в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре, говорит о том же, о чем предупреждал его знаменитый однофамилец. Нет предела человеческой изобретательности, когда дело касается выборов способа самоубийства!

В 1966 году советский писатель Владимир Савченко опубликовал научно-фантастическую пьесу "Новое оружие". Речь в ней шла об изобретении физиков, позволяющем "стабилизировать" ядра атомов и, таким образом, уничтожить в зародыше саму возможность цепной реакции. Драматический конфликт в пьесе построен на переживаниях советских и американских физиков, наблюдающих, как их собственными стараниями "закрывается" вся атомная физика. На благо человечеству, впрочем.

Мы сегодня можем оценить одновременно и искренность автора, и наивность подобных упований.

Американский публицист Джонатан Шелл в книге "Судьба Земли" (к ней мы еще вернемся) описывает "часы, стрелки которых, вместо того чтобы символически отражать суждение о возможности катастрофы, показывали бы количество времени, на которое, принимая во внимание международные технические и политические договоренности, народы мира наверняка могли бы рассчитывать, прежде чем они будут уничтожены в ядерном побоище. В настоящее время стрелки показывали бы одну секунду или даже долю секунды до полуночи, потому что никто из нас не может быть уверен, что в ходе ядерного нападения мы не будем уничтожены. Если бы была достигнута договоренность, чтобы все ядерные боеголовки были удалены с носителей и складированы где-нибудь и поэтому не могли бы в любой момент поразить нас без предупреждения, часы показывали бы время, которое потребовалось бы, чтобы их снова смонтировать на носителях.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.