Дальше

Дальше

Сейчас — вижу по солнцу — около семи.

Воскресенье. Июль — 2-е, 1917.

Каменка.

Я сижу — около дома — в лесу у костра.

Кипячу чайник.

Около в наберушке земляника — ждет.

Я подкладываю в огонь сучья, ворочаю угли.

У меня болит правый бок и левая лопатка; вчера метал сено, упрел, устал, в баню потом ходил — сразу легче стало.

Я плохой работник — у меня много природной силы, гибкости, ловкости, смекалки, но я пасую перед выносливостью мужика.

Быстро задыхаюсь, таю, нервничаю.

Ныне я много косил, но не днем когда захлестывает овод, а под вечер, как отзанимаюсь.

Ныне же в первый раз видел, как славно пахала пол озимое пар Маруся — жена Алешина.

Конечно плугом гена.

Скоро Маруся будет еще пахать — продолжать — ей нравится — легко, нужна сноровка.

Женщины — аристократки и крестьянки (у нас крестьянки пахать небудут) приезжайте смотреть: Маруся пашет и ей нравится

Я еще могу емко колоть дрова.

У нас гостит брат Петя — матрос.

Петя служит матросом-мотористом радиотелеграфа в Гельсинфорсе — вот уже восемь лет. Всю свою молодость, красоту дней, энергию, душу, надежды, возможности — весь смысл своей судьбы отдал казарме, запаху отхожаго места, скверной каше, дурному обращенью начальства, общей нестерпимой тоске таких же, как он, товарищей.

За что кому — во имя какое.

Ох — страшно — кошмарно об этом мыслить.

Нет человеческих сил слушать рассказы Пети о службе своей, перед которой каторга ему кажется желанным отдыхом.

В едком дыме костра — отмахиваясь преувеличенными движеньями — я ищу отвлеченья.

Дальше.

Около меня лежит блок-нот, подниму, стану писать еще биографию Великого Футуриста дальше.

Поэт-Йог — и загорелый от солнца — полуголый будто индус — неотрывно смотрит в огонь костра: может быть Он видит Себя на берегу священного Ганга у истока проникновенно повторяющего божественное имя Сиддарта Гаутемы — просветленного Творца буддизма.

Я пою Его Индию:

Трава. Песок. И плеск морей

Венчают Мир венечно.

В гостях у медных дикарей

Гостить я буду вечно.

Рубины глаз в кустах тигриц

А меткость рук упруга

Прилеты перелетных птиц

Умеет петь подруга.

В шатрах из пальмовых ветвин

Дымится ужин дружный

И песню трав — пахучих вин

Развеет ветер южный.

А на поляне у костра

Откроется вдруг дверка

Змеинно выбежит сестра

Нагая баядерка

Ан-нэо-хатсу-хмау-ниса

Я позову на Врамапутр

Укрыться в радостях маиса

Над звездолинами для утр,

Я русский — в Индии Йогов

Поэт Земель — Небес — Морей

Приехал мудрости учиться

У солнцекожих дикарей.

Теперь Он смотрит на небо.

Я снимаю вскипевший чайник, завариваю чай, пью с земляникой, иногда пишу.

Сейчас Он думает о полученном только письме Своего славного друга — Марии Комаровой, знаменитой певицы — удивительной, чуткой, яркой, талантливой.

Мария зовет Его:

— Приезжай на Кавказ. Хочу слышать, чуять твои мысли, твои стихи. Я знаю тебе нехочется расставаться с милой Каменкой, но мы должны петь свои песни. Жду здесь — в Пятигорске.

Я еще наливаю чашку чаю.

Каменка, сосны на горе, костер, земляника.

Небо безоблачно, птицы, запах скошенной травы, творческий покой.

Один.

А где то там в Пятигорске пестрая суета гостей, симфонический день в Цветнике, театр дорогого товарища — П. И. Амираго (Его антрепренера), чудесных импрессарио Юзика Казарова, Володи Снарского, Басманова-Волынского.

Поездки Кисловодск — Ессентуки — Железноводск.

Съезд знаменитостей.

И там — на балконе Бристоля — Его друг Мария Комарова — нежная, поющая, грустная.

И всегда нервная, мятущаяся.

Поэт сердцем слышит ее волненья, вопросы.

Чудесный она товарищ.

Ему хочется поехать, Он готов, Его крылья вздрагивают.

Но я останавливаю: мне необходимо работать сейчас — закончить книгу — Его-моя биография Великого Футуриста,

Я также знаю: Его тянет к Песням, к движенью, к друзьям, к любви.

Дальше.

Я понимаю, чувствую, сознаю.

А Его здоровье — ведь на Каменке лучше.

О я слишком Его знаю; Поэт ничуть никогда небережет Своего здоровья — как денег — как славы — как общественного мненья — и тратит все это — земное — во весь Свой размах.

Если б отдаться воле Его хоть раз без контроля в жизни — Он сгинул бы быстро.

И всем было бы просто безразлично.

Ах — не все ли равно всем: есть Он или нет.

Все на свете эгоистично — условно.

Пусть Он воображает, фантазирует, увлекается, любит, творит, поет.

Он — Поэт.

Я наливаю медленно чаю, кладу земляники, успокаиваю Поэта: ехать на Кавказ еще нельзя.