За гранью добра

За гранью добра

Безвинно я качался в колыбели,

Когда меня колдунья закляла

И я повлекся по дорогам зла,

Срывая ледяные асфодели.

Роберт Говард

«БОГА НЕТ» — надпись над маленьким рукотворным водопадом, с которого, собственно, начинался когда-то Екатеринбург, появилась не просто так. В романе Славниковой нет ничего случайного. Если в «Стрекозе» еще упоминается некое «Верховное существо, заменяющее упраздненного Бога», что «оберегало Софью Андреевну из городских нечистых облаков», то в «2017» Его просто нет. Правда, герои время от времени стараются убедиться в Его не существовании. Крылов ставит эксперимент «по выявлению Бога». Профессор Анфилогов пытается «оставить Бога проигравшим». Хитнику, полюбившему Хозяйку Горы, кажется, будто «Бог сотворил для него, единственного, дивное существо». Но это не Бог, а только чары Хозяйки Горы. Окончание «эксперимента» Крылова читателю не суждено увидеть, но его результаты (Крылов отправился за рубинами на место гибели Коляна и профессора) не сложно предугадать.

Впрочем, по мнению Марии Ремизовой, Крылов предпринял эксперимент «по выявлению Бога» еще раньше, когда переселился в свое «убежище», тайно приобретенную им квартиру: «Если Бог есть, Он должен проявить себя именно в такой точке — ибо здесь больше ничто проявить себя не может. Пустота либо останется пустотой — либо неизбежен Большой Взрыв», — пишет критик. Но ведь, «ex nihilo nihil». В убежище Крылова Бога нет (это автор специально подчеркивает), и Богу неоткуда появиться. Пустота сама по себе может только оставаться пустотой.

Уже в самом конце повествования автор еще раз напоминает читателю о Его не существовании. Вот декорации предпоследней сцены: Крылов и Фарид отправились на вокзал, в свою последнюю экспедицию, город был охвачен беспорядками, гражданской войной «красных» и «белых», а «на скосе плотины, валившей пивную воду в мягкий ледяной жирок, блестела подновленная надпись «БОГА НЕТ».

Отсутствие Бога предопределило многие особенности художественного мира Славниковой. Здесь необходимо сделать небольшое отступление. Бог отсутствует не только как верховная личность, как высший разум. Важнее отсутствие Его как источника нравственности, как персонификации добра, красоты, справедливости. Хочу подчеркнуть, дело не в безбожии как таковом, а в исчезновении Бога как опоры христианской системы ценностей и в размывании самой этой системы. Славникова — писатель-реалист. Элементы модернизма и, тем более, фэнтези служат лишь острым соусом, добавляющим сочности и остроты «основному блюду». Ее роман в известной степени «отражает жизнь». В мире Славниковой «Бога нет», в реальности он, как известно, «умер».

Надо сказать, что сама по себе утрата веры не привела автоматически к уходу Бога из жизни людей. Своеобразным заместителем религии стал гуманизм. Нравственность, стремление к справедливости были отнесены к неотъемлемым свойствам самой природы человека. Божья кара уже не грозила безнравственному человеку, но время, когда «все позволено», наступило не сразу. Пока верность традиционной системе ценностей была необходима, чтобы в глазах окружающих оставаться человеком, Бог еще «не умер». Он существовал, пусть в не персонифицированной форме, но существовал. Но гуманизм, плод христианской цивилизации, пришел в упадок вместе с нею. В современном мире основы гуманизма подточены, многие христианские ценности осмеяны и отвергнуты. В моде конформизм, прагматизм, гедонизм и беспринципность. Принципы «мешают жить», а традиционная мораль противоречит основам священной политкорректности. И потребностям тела она тоже противоречит. Вот в этом-то мире Бог и умер, точнее — он покинул тех людей, что от Него отреклись.

Но вернемся к Ольге Славниковой. Она относится к тому редкому типу писателей, что создают не только свой, изолированный художественный мир, но и становятся творцами собственной мифологии. Когда в печати появились первые сказы Павла Бажова, критики тут же объявили, что автор просто систематизировал местный фольклор. Однако впоследствии литературоведы обнаружили, что фольклорный материал был беден и разрознен. Мир Хозяйки Медной Горы, Великого Полоза, бабки Синюшки и Серебряного Копытца создал не «народ», а именно Бажов.

Ольга Славникова создавала собственную мифологию и в ранних вещах. В художественном пространстве «Стрекозы» можно было встретить и «угрюмую, щекастую нимфу стриженной аллеи, мелкого ручейка рекламных огней», и «слепых белоглазых русалок подземных вод». Но прежде духи гнездились где-то на окраине славниковской Ойкумены. В «2017» горные духи стали естественной, неотъемлемой частью повествования. Славникова радикально переосмыслила бажовскую мифологию. Огневушка-Поскакушка — веселая девчонка, превращавшая зиму в лето, в романе Славниковой обернулась злым демоном — Пляшущей Огневкой, которая едва не заморозила хитников. Красавицу Золотой Волос автор «2017» превратил в трехметровую дылду с лицом, похожим на «обтянутый тканью кулак». Лишь изредка на нем «разверзались стеклянные трещеноватые глазищи», обращая несчастного старателя в «скорченную золотую статую». Не пощадила Славникова даже Серебряное Копытце: «Плейстоценовый зверь улыбался черной замшевой пастью, показывая саблевидные клыки, темный желатин первобытных очей в грубых шерстяных ресницах казался одновременно зрячим и слепым». Кто узнает в этом чудовище маленького, изящного бажовского козлика?

Но главное все-таки не внешний облик. Волшебные существа бажовских сказов стояли на страже добра и справедливости. Людей жестоких и алчных они наказывали, добрых, честных и скромных — награждали. Из людских пороков самым ненавистным для них было, несомненно, корыстолюбие. Хитник, позарившийся на сокровища малахитовой шкатулки (а, возможно, и на красоту малолетней Танюшки, целомудренный Бажов умел и недоговаривать) едва не ослеп. Великий Полоз помогал бедной семье старателя Левонтия, но как только младший сын Левонтия, рыжий Костька, обманом упек родного брата на дальние прииски, Полоз увел у Костьки все золото. Бабка Синюшка наградила скромного Илюху, а жадного Двоерылку утопила в колодце. Хозяйка Медной Горы наказала Ваньку Сочня, холуя и жадину, превратив его изумруды в нестерпимую вонь.

В мире Ольги Славниковой все иначе. Он не знает самих понятий — добродетель и порок. Горные духи также своенравны и безнравственны, как и люди. Слово грех здесь неведомо. Ничего удивительного. «Мир горных духов… есть мир языческий», — напоминает автор. Языческие боги были столь же бесстыжи, безнравственны и капризны, как духи в романе Славниковой. Волшебные герои «Малахитовой шкатулки», в определенной степени, «исполняли обязанности временно запрещенного Бога». Они, как ни парадоксально это звучит, поддерживали христианскую мораль, христианскую систему ценностей.

Горные духи в «2017» подобными вещами не интересуются. Они подчиняются только своей воле, своим желаниям и капризам. Сходным образом ведут себя и люди. В этом мире алчность — норма. Доброта и скромность — пороки, которых стесняются, как дурной болезни: «Доброта была давней тайной Фарида, которую он скрывал, буквально сбегая с места совершения поступка и некоторое время после этого не показываясь на люди».

В сказах Бажова Великий Полоз, Хозяйка медной Горы и Синюшка спасают людей от нищеты, приносят им достаток, но не роскошь. Разумному достаточно. Чрезмерное богатство человека портит:

— Все люди на одну колодку. — говорит Великий Полоз, — Пока в нужде да в бедности, ровно бы и ничего, а как за мое охвостье поймаются, так откуда только на их всякой погани налипнет.

В романе Славниковой Полоз, Златовласка, Серебряное Копыто дарят старателям сказочные сокровища. Это не награда за доброту и честность, а всего лишь каприз горных духов. Хозяйка Горы приносит Анфилогову многомиллионное состояние, которым он, правда, так и не сможет воспользоваться.

Прочитав роман Славниковой, я сначала решил — ее мир существует «за гранью добра и зла». Но потом я понял, что в человеческом мире (в отличие от нейтрального мира природы) за гранью добра находится именно зло и только зло. Отрекаясь от морали, забывая, что такое нравственность, совесть, человек неизбежно попадает в царство зла. Другого пути нет.

Зло в романе Славниковой проявляется прежде всего в человеконенавистничестве. Мария Ремизова увидела в «2017» критику консумеристской цивилизации: «Это мир денег и бизнеса, мир элиты и власти, выгребная яма всей скверны мира — Славникова… выстраивает галерею мерзких уродов — гораздо худших, чем минералы-инвалиды эксцентрической коллекции Анфилогова: те впечатляли своей болезненной красотой, эти же однозначно гадки». Допустим, но ведь в романе Славниковой столь же гадки и простые люди. «Ненавижу так называемых простых людей», — говорит Тамара. Крылова, ее бывшего супруга, бесили «проявления бедности, немощи, болезни, не умеющие прикинуться шуткой».

Разве описанные Славниковой жители городских промзон менее похожи на экспонаты анфилоговской коллекции, чем будущие VIP-покойники, для которых Тамара создала проект грандиозного мемориала? Почитайте-ка: «Лица обитателей районов были некрасивы, их скулы, казалось, были изъедены ржавчиной… Рядом с мрачными, как тюрьмы, зарешеченными магазинами, где продавали спиртное, отдыхала местная молодежь. Девочки с лицами лягушек, с большими розовыми коленками… юные самцы рабочей молодежи старались выглядеть декоративнее самочек…» Не лучше выглядят и предполагаемые родители этих молодых людей: «…мать болеет, но еще похожа на живую, отец своей полуразвалившейся плотью подобен вставшему из гроба мертвецу». С особой неприязнью описаны, почему-то, педагоги. Крылов в юности не боялся «ни ментов, ни озлобленных, с перепачканными покойницкими лапами школьных учителей». Женщина «типа «училка» обязательно одета «в нищие свитерочки и в какие-то нелепые, будто крашеные чернилами джинсовые юбки».

Да, люди часто некрасивы. Старость, бедность, болезни не добавляют им внешней привлекательности. Но жалость к человеку, способность понимать и сочувствовать помогают терпимо относится к физическим недостаткам других людей, преодолеть невольно возникающее отвращение. Автору же «2017» будто неведома жалость к старому человеку: «Соседи были двумя тщедушными существами: он — маленький, оскаленный, со страшно натянутыми жилами, накрытый сверху заскорузлой кепкой… она — лишь чуть побольше, со склеивающимися глазами за сильными, словно готовыми лопнуть очками. С ними же обитала древняя старуха, лысая, точно черепаха». Хозяйка квартиры, которую купил Крылов, «почти бестелесная старуха, с лицом как прелая роза», мать самого Крылова «очень белая и очень опухшая, с ногами как баллоны и с крашеными черными волосиками на маленьком черепе». Старик-ветеран, бывший танкист походил «в шлеме и комбинезоне на муху с оборванными крыльями».

Где мера свободы художника? В праве ли писатель так изображать старость? Не кощунство ли это? Впрочем, мы ведь вышли «за грань добра», чего же, в таком случае, нам еще ждать?!