Глава 3 ПЕДАЛЬ И СИФОН

Глава 3

ПЕДАЛЬ И СИФОН

Алеша начал работу.

Он установил на станке верхнюю опоку, модель, нижнюю опоку. Наставив шланг воздухопровода над банкой с нефтью, он включил воздух. Внутренние стенки опок и модель покрылись мелкой маслянистой пылью. Потянув ручку челюстей бункера, Алеша пустил в форму черную жирную землю. Когда опока заполнилась, Алеша выровнял землю руками, коленом нажал на педаль встряхивающей машины. Гулко застучав, опока подпрыгнула несколько раз на станке: земля уплотнилась. Перевернув опоку, он таким же образом заполнил землей верхнюю ее долю.

Дробно, точно огромный кузнечик, застрекотал вибратор. Земля окончательно уплотнилась и отстала от модели. Сняв верхнюю опоку, Алеша внимательно осмотрел получившийся внутри отпечаток модели: нет ли где осыпаний, все в порядке? Отставив ее в сторону, он снял модель, осмотрел нижний отпечаток, затем поставил верхнюю опоку на место. Теперь внутри для заливки чугуном имелась в земле пустота — точный отпечаток крышки домкрата, которую формовал Алеша. Он вставил готовую форму на тележку конвейера. Чуть вздрагивая на рельсовых стыках, тележка понесла опоку в озаренную заревом электропечи глубину цеха, в плавильный пролет. Там на ходу, с движущейся площадки, заливщики заполнили ее жидким чугуном. Объятая голубыми огоньками, светясь горячим глазком чугуна в литнике, опока поехала дальше.

Сделав полукруг, вся вереница тележек повернула обратно, к другому концу цеха. Двигались тележки так медленно, что к концу пути голубые огоньки на опоках угасли, потемнел огненный зрачок в литнике: чугун затвердел.

На втором полукруге конвейера опоки уже встречали выбивщики. Они сбрасывали формы с тележек на решетчатую площадку на полу. В черном коме дымящейся земли кое-где просвечивала сердцевина — красная, еще раскаленная отливка.

Вот заработала встряхивающая машина. Площадка вместе с комом земли начала подпрыгивать и подскакивать. Земляная оболочка отливки разрушилась и кусками упала вниз через решетку. На площадке осталась одна багрово-красная отливка. Выбивщики подхватили ее длинными клещами и бросили в железный ящик. Когда ящик наполнился отливками, подкатили электрокар, подхватили ящик на свою длинную площадку в очистное отделение.

Опытный глаз мог заметить разницу в работе Алеши и других формовщиков. Он перевертывал собранную опоку всего только один раз, тогда как другие формовщики переворачивали ее дважды. Несколько месяцев тому назад Алеша работал так же: ставил на станок сначала нижнюю опоку, потом модель, верхнюю опоку, затем все это перевертывал и начинал набивку нижней доли. Покончив с этим, опять перевертывал и набивал верх. Получились два перевертывания.

Бессмысленность первого перевертывания поразила Алешу. Зачем нужно собирать опоку именно в этом порядке и затем перевертывать ее? Ведь получится то же самое, если изменить порядок сборки: ставить сначала верхнюю опоку, модель, нижнюю опоку. Тогда можно начинать набивку сразу, не перевертывая пустых опок.

Он задумался над этим, но пока ничего никому не говорил, весь цех работал с двумя перевертами. Видно, так было принято с незапамятных времен. Такой порядок казался незыблемым. Ему ли, Алеше, его менять?

И все-таки мысль о лишнем, ненужном перевертывании не давала ему покоя. Он попробовал набить опоку по-своему — получилось. Попробовал еще — еще получилось. Так он начал работать одним перевертом...

Старые формовщики посмеивались и пожимали плечами: нашел где экономить. Ну, две-три, ну, пять секунд сберег на опоке — эка важность! Спрашивается, что это даст?

Тогда Алеша вытаскивал блокнот и показывал желающим свои подсчеты: если он экономил на переверте только три секунды, а три секунды он экономил наверняка, если не больше, — то и тогда за смену набегает семь минут. Семь минут — это две опоки. Две опоки из расчета одной нормы, а ведь он делает по три. Тут уж-наберется куда больше!

Допустим, что это — мелочь, но почему ее не подобрать, если она в руки дается, на пользу идет? Глупо поступает тот, кто разбрасывается минутами рабочего времени!

Малинин, когда Алеша докладывал о своем способе работы на производственном совещании, недовольно и пренебрежительно фыркнул:

— Мы нищие, что ли, чтобы по такой малости побираться? Плюшкины, да? Насколько я понимаю, Плюшкин — отрицательный тип?

Ну, и показал ему тогда Николай Матвеевич отрицательного типа! Плюшкин, не Плюшкин, а дает Алеша все-таки по две-три нормы на том станке, на котором Малинин едва-едва одну вытягивал.

Алеша взглянул вдоль ряда формовочных станков. Вон он ворочается, парень с кольцом, еле-еле двигается... Все та же кепочка лихо заломлена на затылок, на чем только держится! Чисто медведь! Ему все равно, где ни ворочаться, — на первом ли, на последнем ли станке, — лишь бы смену отбыть.

Подружиться с ним, что ли, хоть и противно? Может быть, удастся вытянуть в стахановцы? Парень здоровый, сильный, футболист. Прямо жаль, что такая сила пропадает для дела!

Клава давно настаивает: подойди к нему, поговори по душам, узнай, почему так вяло работает? Возможно, удастся и этого бычка на хорошую дорожку наставить... Самой Клаве неудобно — девчонка, а парень, как видно, с гонором, заносчивый. Мнит о себе много, для него авторитетов не существует. А кольцо на пальце говорит, что и старых взглядов где-то нахватался. К женщинам относится по старинке: бабы.

Вдоль проезда, торопливо помахивая руками, шла Клава Волнова. Полы ее синего халатика трепетали и завивались за нею, словно от сильного ветра. Прядка волос выбилась из-под косынки и покачивалась над бровью. Вид, серьезный, сосредоточенный, — одним словом, совсем взрослая женщина, деловитый технолог, строгий комсорг.

«Ну, чего важничаешь? — размышлял про себя Алеша, посматривая в свободные от работы секунды на приближающуюся девушку. — Чего, спрашивается, важничаешь, вид на себя напускаешь? Думаешь, мы тебя без этого не уважаем? Небось, сразу раскусили, как пришла в цех, кто ты такая! Девчонка с умом, работать хочешь по-настоящему, черного и трудного дела не боишься, простого народа не чураешься, поступаешь всегда справедливо. Такой и подчиняться легко...»

Девушка подходила все ближе и ближе, кивая знакомым формовщикам. Она дошла до Алешиного станка и остановилась, дожидалась, когда он подойдет поближе, чтобы можно было разговаривать. В цехе стоял такой грохот, что поневоле ей пришлось прильнуть к самому Алешиному уху и говорить коротко и отрывисто:

— Здравствуй еще раз, Алеша! Ты в субботу обещал эскиз помнишь? Конечно, ничего не сделал?

— Почему ты так думаешь? В телогрейке, во внутреннем кармане. Возьми!

Клава развернула Алешину телогрейку, запустила руку в карман, вытащила зарисовку, расправила бумагу и, прислонившись к ширме, погрузилась в изучение чертежа.

Это был набросок задуманной Алешей новой модели крышки домкрата с расширенными питателями. Дело в том, что в литейном цехе недавно организовали так называемую площадку брака. После завершающей контрольной операции в одном из углов очистного пролета выставляли на всеобщее обозрение выявленные за сутки бракованные отливки. Как-то Алеша зашел сюда и увидел целую кучу негодных крышек домкрата. На одной из них была приклеена карточка с надписью: «Крышка домкрата. Брак — 12 процентов. Причина — заливка холодным металлом. Виновник — начальник плавильного пролета тов. Халатов».

Алеша задумался. 12 процентов. Подсчитал — получилось, что более полусотни заформованных им опок уходило в брак. Он работал над ними совершенно бесполезно, его труд пропал зря. Да что его труд, только ли в нем дело! Впустую трудились земледелы, зря работали стерженщицы, напрасно старались очистники! Сколько испортили материалов! Сколько истратили электроэнергии, чтобы привести в движение все механизмы в цехе! Сколько сожгли топлива, чтобы расплавить такую массу чугуна! И все только потому, что не нагретый как следует металл не успевал заполнять форму, застывал в пути. Ну, и народ, эти плавильщики! Как они могут допустить такое?..

Бессмысленная гибель отливок возмутила Алешу, и он решил придумать какой-нибудь выход. После долгих размышлений Алеша пришел к такому выводу: раз металл холоден, плохо растекается по форме, надо расширить ему путь, сделать питатели более широкими. Тогда чугун будет проникать внутрь опоки более сильным потоком, и брак исчезнет.

Он посоветовался с Клавой. Та отрицательно покачала головой и даже рассердилась: вот еще новости! Плавильщики нарушают технологию, льют холодный металл, а мы должны им потворствовать, расширить питатели! Ну, нет, лучше заставить плавильщиков держать нужную температуру в чугуне. Никаких расширенных питателей!

Алеша горячо возразил:

— Так, так! Вот и будем ждать, когда наладятся плавильщики. А тем временем сотни тонн чугуна — на переплавку, в вагранку. Государственные деньги на ветер летят, коллектив работает впустую. Зато мы спокойно живем, сидим у моря и ждем погоды... Так, что ли?

Он был так убежден в правильности своей мысли, что Клава заколебалась. Может быть, допустить расширенные питатели? Как временную меру, пока наладятся дела в плавильном пролете? Ведь вреда от этого никакого, а польза очевидна.

— Хорошо, уговорил! Делай эскиз!

Теперь эскиз был у нее в руках.

Алеша искоса ревниво наблюдал за Клавой. Вот насупилась, закусила губу: чего-то не понимает... Алеша хотел уже приостановить работу, чтобы пояснить Клаве, но, видимо, разобралась сама, морщинки на ее лбу разгладились, она удовлетворенно кивнула головой.

Вот брови у нее приподнялись, она вопросительно пожала плечами: с чем-то несогласна, что-то сделано неправильно. Интересно знать, что ей пришлось не по вкусу?

Тут Алеша заметил, что Клава не подбривает брови. Они у нее растут широкими, ровными, будто бархатными полосками и почти сходятся на переносице. Это ему понравилось. Не по душе были девчата, сделавшие из своих бровей какие-то неестественные жиденькие ниточки. Подумаешь, красоту нашли — брови, как бороду, брить!..

Тем временем Клава перестала водить глазами по чертежу, задумалась, затем, взглянув на него еще раз, сказала:

— Хорошо! Прежде всего, поговорю в техчасти...

— Хорошенько поговори! Честное слово, пусть только сделают новую модель, не пожалеют денег, — она себя в месяц оправдает...

— Хорошо, хорошо! Если техчасть не поддержит — к Николаю Матвеевичу пойду. Он обещал комсомолу помогать, сам говорил: проявляйте инициативу. Вот и пусть поддерживает!

Она постояла, как будто собиралась еще что-то сказать, но не решалась. Помолчав, она спросила:

— Сашка стихи пишет?

— Рифмы у него того... Разбежались!

— Я ему разбегусь! Так и передай: чтобы в субботу были! Обещал!

Алеша кивнул и начал набивать опоку. Клава наблюдала за ним, поэтому он постарался работать с особенной непринужденной четкостью. Открыв бункер и ожидая, пока посыплется земля, он крикнул:

— Клавдия Афанасьевна! А когда же педаль на бункер поставят?

Клава молчала. Во-первых, у нее нехватило бы голоса перекричать весь этот шум на таком расстоянии. Во-вторых, было досадно, что каждый день приходилось отвечать одно и то же. Про себя она пробормотала:

— Педаль, педаль! Ох, уж эти мне механики!

Речь шла о педали под левую ногу, с помощью которой формовщик должен был открывать бункер. Теперь формовщики открывали его, дергая рукоятку, и затем ждали, когда в опоку насыплется земля. Открыв бункер ногой, формовщик мог бы сразу; начать обеими руками выравнивать и уплотнять землю в опоке. Это дало бы несколько секунд экономии времени. Алеша выставил опоку на конвейер, подошел поближе и наклонился к Клаве, чтобы лучше слышать.

— Сейчас иду к слесарям в механический, — говорила Клава. — Обещали педаль для твоего станка сегодня закончить. Может быть, сегодня и поставят...

— В субботу ты то же самое говорила... Понимаешь, без педали и сифона мне тысячи опок не дать. Надо механизацию.

— Сама знаю, что не дать. Алеша, да разве я не стараюсь? Ох, уж эти мне механики! Хоть кол на голове теши!

Но Алеша уже не слышал: дробно застучал его станок, утрясая землю. Переворачивая опоку, склонившись в сторону Клавы, Алеша крикнул:

— А сифона-то ведь тоже нет!..

Клава опять ничего не могла возразить. Конечно, Алеша прав. И педаль и сифон нужны ему дозарезу. Сколько времени он тратит сейчас на обдувание и обрызгивание формы этим древним, дедовским способом — просто ужасно! Секунд десять, а то и все пятнадцать! Надо взять банку с мазутом, надо приставить воздухопровод, надо нажать рычажок, пустить воздух, потом надо все это снаряжение положить обратно. Был бы установлен рядом с опокой точно нацеленный сифон — совсем другое дело. Один нажим на кнопку — и все готово!

Какие вредные эти механики! Сколько ночей не спала Клава, пока разрабатывала конструкцию автоматического сифона; сколько хлопотала, чтобы разрешили сделать один опытный образец. Теперь конструкция готова, чертежи сданы, заказ сделан, а сифона нет, как нет. Все обещают и все завтра, завтра, завтра!

Алеша оглянулся и улыбнулся ей. Клава поймала себя на том, что невольно любуется его работой. Она слегка сконфузилась, точно в этом любовании предельно чистой, спортивной четкостью Алешиных движений было что-то зазорное, неподходящее для технолога и комсорга формовочного пролета.

Воспользовавшись секундами, когда Алеша к ней приблизился, она прокричала:

— Пока, Алеша! Побегу в механический! Ты в новом кино был? Говорят, красиво отделано?

— А ты была?

— Нет еще, собираюсь сходить. Может быть, сегодня успею... Пока!

Алеша помахал ей свободной рукой, совершенно черный от формовочной земли.

Он взглянул на часы: кончился третий час работы. За час было набито 53 опоки. Если бы немножко не отвлекала Клава, он, пожалуй, выставил бы 60—69. Ничего, ради Клавы не жалко потерянных минут: толковая девушка, помогает. Кроме того, можно и наверстать в четвертом часу.

Неожиданно для себя он решил: попробую перепрыгнуть за 70 опок; Ведь однажды он уже добился этого. Почему нельзя сделать это и сейчас? Простоев не предвидится — работать можно во-всю...

Он сосредоточил все свое внимание на работе. Если кто-нибудь подходил к нему, Алеша бросал сердитый взгляд на подошедшего и показывал глазами на часы: дескать, время рабочее, не мешайте.

Через час, набив 73 опоки, Алеша ушел обедать.