Энн Пэтчетт

Энн Пэтчетт

Почему я пишу

Я пишу, потому что, клянусь, я больше ничего не умею делать.

С момента, как осознала себя, будучи еще совсем маленькой, я знала, что писательство станет моей жизнью. Я никогда не сомневалась. Благодаря тому что я приняла это решение в очень юном возрасте, моя жизнь была налажена. Я сложила все яйца в одну корзинку, и получилось очень много яиц.

Я не люблю оглядываться. Эта черта — значительная составляющая моей психологии. Не потому, что я скрываю душевную травму. Я и вперед особенно не заглядываю. Я сконцентрирована на настоящей минуте. Но сочинительство придает моей жизни повествовательную структуру: «О боже, я сделала это, и потом я сделала это… Не стоило мне этого делать, но потом я сделала это».

Знаете, есть избитая фраза: «Ненавижу писать, но люблю, когда работа написана»? Она весьма хорошо все обобщает. То, как я отношусь к писательству, целиком зависит от того, над чем я работаю. Сейчас я пишу эссе о браке. Это мучительно. Я чувствую себя так, будто сижу на асфальте, на черной как смоль дороге между штатами, печатаю, как сумасшедшая, а на меня в это время летят огромные грузовики. Каждую минуту меня вот-вот раздавят.

Художественная литература отличается от этого, поскольку в художественных произведениях просто пытаешься понять, что произошло. Я всегда чувствую, что прищуриваюсь, изо всех сил стараясь рассмотреть что-то в метель.

Что если бы я не писала? Что стало бы со мной? Я читала бы все книги, что лежат по всему моему кабинету, — вот что стало бы! Вчера вечером я сказала мужу: «Я правда просто хочу месяц отдыха и читать».

Я люблю писать. Я считаю это даром и удовольствием. Но если что-то случится и я никогда не смогу писать, все будет в порядке. Это будет менее интересная жизнь — с меньшим количеством измерений, — но она не будет несчастливой. Я одарена очень хорошей нейрохимией. У меня в жизни были тяжелые времена, но у меня никогда не было депрессии.

По-луддитски

Можете в это поверить? Я все еще использую текстовой редактор WordPerfect. Почему? Точно не потому, что суеверна. Я страстно возражаю против суеверий, талисманов, ритуалов, шаблонов. Писателям так легко стать фриками.

Тексты, какие у меня есть, сделаны в WordPerfect, и я даже подумать не могу, чтобы все перевести в другой редактор. Это надо было делать пятнадцать остановок назад. Я только обзавелась iPad. Я еще не научилась им пользоваться, но первое, что я сделала, — это скачала приложение WordPerfect.

Не отчаянная домохозяйка

Думаю, моих читателей удивит, что я домохозяйка из Нэшвилла и у меня на самом деле очень скучная жизнь. Люди представляют, будто я веду бурную светскую жизнь. Но я люблю быть дома столько, сколько могу. И когда я дома, я стираю и навожу порядок. Это мечта любого мужчины иметь такую жену: самостоятельно зарабатывает деньги, каждый вечер готовит вкусный ужин, в доме чисто. Я глажу все носовые платки. Мне невероятно повезло, что у меня счастливый брак.

Меня спрашивают: «Если бы ты могла отправиться в любое место, куда бы захотела поехать?» И я говорю: «Домой». Сейчас, когда я стала старше, я не езжу в колонии художников, чтобы писать. Я хочу работать только дома. Даже думать не хочу, что где-то работается лучше. Больше всего люблю работать дома.

Художественная и нехудожественная литература

Год я была редактором в Bridal Guide, а потом, когда мне исполнилось двадцать два, стала независимым обозревателем. С тех пор у меня была очень хорошо налаженная работа журнального писателя и эссеиста. Я знаю, что такое писать за деньги и писать для аудитории. Я очень люблю писать эссе, но сейчас делаю это намного реже, поскольку сейчас меньше журналов. Я наслаждаюсь этим, но никогда не сяду и не напишу эссе до тех пор, пока меня кто-нибудь не попросит.

Я рано поняла, что могу зарабатывать столько же денег, если буду писать для журналов, сколько я могла заработать преподаванием, но писать для журналов намного легче. Я автор художественных произведений. Хочу ли я тратить три месяца на статью про глобальное потепление для журнала Nation за семьсот долларов или предпочту писать про туфли для Vogue — и на эту работу уйдет три часа, а заплатят мне три тысячи долларов? Спрашивать дважды не придется. Едва ли когда-нибудь я отказывалась от задания для журнала. Я романист, поэтому весело делать что-то, с чем я расправлюсь за одну ночь. Когда я сижу дома годами над своими романами, мои друзья могут увидеть мое имя в журнале и знать, что я жива.

Только на последней неделе я написала работу для каталога, который продает «инструменты для писателей». Они делают книжечку о писателях и их талисманах, чтобы продавать ее через каталог. И попросили меня написать восемьсот слов, за что мне дали подарочную карту на двести долларов. Я подумала, что больше энергии потрачу на то, чтобы отказать им, чем сделать. Поэтому я написала о том, как мне нравится, когда моя собака рядом, когда я пишу.

Нехудожественная литература в корне отличается от художественной. Если пишешь книгу на восемьсот страниц о чихуахуа, нужно быть уверенной, что никто не сдаст свою книгу про чихуахуа раньше тебя. С романом нет никаких проблем.

Когда я дошла до середины «Правды и красоты», нависла угроза, что кто-то еще пишет книгу о моей подруге Люси Грили. Поэтому я продала незаконченную вещь, дабы быть уверенной, что у меня есть на нее издатель. Но я все равно собиралась написать эту книгу, независимо от того, купил бы ее издатель или нет.

Что касается художественной литературы, я никогда не продавала незаконченную книгу и никогда не буду. Я пишу художественные произведения только для себя. Пишу книгу, которую сама хочу прочесть. Это история в моей голове, которую я не могу найти в существующих книгах. Возможный коммерческий успех книги на меня не влияет.

Только надо помнить: написание книги не излечивает рак. Это литературная выдумка. Если я напишу что-нибудь ужасное или странное, отлично. Если я сдам книгу, а мой издатель скажет: «Энн, это не для нас», если я не соглашусь с их критикой, то скорее пойду к другому издателю, нежели внесу изменения.

Когда я закончила «Заложников», редактор, читавший книгу, сказал: «Мне нравится, но я кое-что убрал бы. Этот русский персонаж ужасный». Я ответила: «Я уважаю ваше мнение. Удачи вам в жизни». К счастью, что у меня не было контракта с его издательством, поэтому мне не пришлось убирать русского. Никогда не хотела чувствовать себя окольцованным человеком.

Удача

Я постоянно говорю: у меня была исключительная, великолепная писательская судьба, поскольку мне было дозволено ей обладать. Я чувствую, что мне очень повезло.

Я опубликовала первую книгу, когда мне было двадцать семь, в годы, когда издательства хотели быть лояльными по отношению к своим писателям, даже если их книги не продавались миллионными тиражами. В начале своей карьеры я была среднестатистическим автором. Загляните в любой словарь и почитайте определение среднего писателя — вы найдете мой портрет. Я получила сорок пять тысяч долларов за «Святого покровителя», пятьдесят тысяч за «Тафт», пятьдесят пять тысяч за «Ассистента волшебника». Писательство было моей работой, и мои авансы медленно, но стабильно росли, как зарплата в офисе.

Я не знаю больше никого, кто получил бы за первый роман сорок пять тысяч долларов.

Все думают, что Лиз Гилберт стала невероятно успешной с первой книги, но «Есть, молиться, любить» была ее четвертой! До этого она опубликовала прекрасный сборник рассказов, роман и биографию. Никто не понимает, что она не мгновенно добилась успеха.

В наши дни издатели смотрят лишь на объемы продаж, и, если книга не приносит желаемых сумм, ты пролетаешь. Мне повезло, что именно моя четвертая книга стала большим хитом. Успех не запудрил мне мозги, но мог бы, если вдруг моя первая книга стала бы популярной.

Счастье — получать премию

Лучшим моментом в моей писательской жизни было получение премии Orange, отчасти потому, что я не получила ее за «Ассистента волшебника». Когда я ее не получила, я думала, что все в порядке: во-первых, я уже все равно была номинирована; во-вторых, выиграла Кэрол Шилдс, а она это заслужила. Но при получении премии я думала: «Боже, это правда лучше. Это гораздо веселее проигрыша».

Мой отец, мачеха, муж, родственники, жившие в Англии, — все собрались на церемонии в Лондонском оперном театре. Это был такой блестящий вечер, великолепие било через край.

Особенность моей психики состоит в том, что мне тяжело осознавать момент, когда я выигрываю. Но я чувствовала его, и это было прекрасно.

Счастье — хороший отель

Когда мои книги начали продаваться большими тиражами, кое-что изменилось в моей писательской жизни: я получала лучшие номера в отелях.

В бытность мою начинающим писателем я ездила в туры по стране, чтобы поддержать распространение своих книг. На это мне выделяли определенный бюджет. Мне нужно было посетить двадцать три города на три тысячи долларов.

Теперь все изменилось. У меня самый потрясающий рекламный агент. Говорите, что хотите, про редактора и агента, но именно рекламный агент сделает вас либо звездой, либо сломает. Мой рекламный агент был со мной с «Заложников». Стала ли моя карьера успешнее, потому что рекламный агент стал лучше? Скорее всего.

Когда мой последний редактор получила работу в другом издательстве, она хотела, чтобы я ушла с ней. Я сказала: «Знаешь, я ни за что в мире не уйду от рекламного агента. Тебе придется заставить ее тоже перейти». Мой рекламный агент — архитектор моей жизни. Она звонит и говорит: «Они хотят, чтобы ты сделала вот это в Висконсине». Я отвечаю: «Если ты так хочешь, я это сделаю». Для меня нет ничего важнее моего времени, а она за него отвечает.

У моей подруги скоро выходит книга. Она первый раз работает с новым издательством, и у нее отвратительный рекламный агент. Я стараюсь не говорить ей: «Все плохо. Если у тебя настолько плохой агент, значит, все кончено».

Правда и книги

Я очень правдолюбивый человек. Я знаю, что, когда пишу, буду продолжать говорить себе правду обо всем. В то же самое время я слишком хорошая девочка, поэтому не хочу писать то, что причинит другим боль или расстроит их. Я не написала бы «Правду и красоту», если Люси не умерла бы.

Сейчас я приближаюсь к отметке в пятьдесят лет. Самое время уметь писать обо всем, о чем хочу. Я не хочу себя ограничивать, пытаясь сберечь чувства того или другого человека.

Как бы то ни было, правда — слишком субъективная вещь. Пока я писала о Люси, ее подруга позвонила мне и спросила, как продвигается книга. Я сказала, что подошла к той части ее жизни, когда Люси поставила имплантаты в грудь. Подруга воскликнула: «Это огромный секрет! Она не хотела, чтобы кто-нибудь знал». Я сказала: «Что? Люси так гордилась этой грудью. Она ее всем показывала».

Поэтому я позвонила другой подруге и спросила ее, что делать. Она сказала: «Когда я впервые встретила Люси, она была без футболки. Она делала изображения своей груди на копировальном аппарате в офисе Рэдклиффа». Вот так вот: разные люди, разные правды.

Энн Пэтчетт делится профессиональным опытом с коллегами

• Не бойтесь зарабатывать на жизнь написанием того, что вы никогда не написали бы ради удовольствия. Нет ничего постыдного, чтобы зарабатывать на жизнь, и, что бы вы ни писали, даже будь то материал для каталога или противные журнальные статьи, это делает вас как писателя лучше.

• Писать о моем счастливом браке намного сложнее, чем о несчастьях, ведь брак — очень личное дело. Но это моя история, которую я должна рассказать, и, если я думаю, что могу научиться чему-нибудь важному или поделиться чем-нибудь важным, я расскажу ее.

• Первоочередная задача писателя — сохранять концентрацию на работе. Всегда найдутся дела, на которые можно отвлечься. Не делайте этого! Помните: потраченное время равняется сделанной работе.