Вопросы фантастоведения

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Вопросы фантастоведения

Научная фантастика, если брать точкой отсчета первые романы Жюля Верна, пользуется популярностью вот уже более столетия. Ценителями таланта великого писателя были Лев Толстой и Д.И.Менделеев. Вместе с тем литературоведение и критика столь долгое время обходила молчанием целое направление мировой литературы, которому он положил начало, что этому трудно подыскать удовлетворительное объяснение. В национальных и зарубежных Историях американской и польской литературы отсутствуют, например, имена Рэя Брэдбери и Станислава Лема, давно ставшие хрестоматийными.

Положение круто меняется во второй половине XX века. Возрастает интерес исследователей к научной фантастике, профессиональный уровень посвященной ей текущей литературной критики. Однако масштаб исследований не идет в сравнение ни с количественным потоком, ни с общественным резонансом научно-фантастической литературы.

И все же еще сравнительно недавно "фантастоведение" у нас и за рубежом ограничивалось случайной журналистской информацией, короткой рецензией, спорадическим откликом специалиста-ученого. Можно по пальцам перечесть литературно-критические обзоры 20-40-х годов, содержащие попытку художественного анализа произведений научно-фантастического жанра[487]. Среди них, пожалуй, только статья о научной фантастике А.Беляева[488], известного продолжателя жюль-верновской традиции в русской литературе, не утратили своей ценности.

А между тем, в одном только 1963 году вышли в свет сразу три книги: Е.Брандиса и В.Дмитревского - "Через горы времени. Очерк творчества И.Ефремова" (М.-Л.), Е.Брандиса - "Жюль Верн. Жизнь и творчество" (изд. 2-е, Л.), Ю.Кагарлицкого - "Герберт Уэллс" (М.). Несколько ранее, в серии "Жизнь замечательных людей вышла книга К.Андреева "Три жизни Жюля Верна" (М.: 1960). Затем последовали критико-биографический очерк Б.Ляпунова "Александр Беляев" (М.: 1967) и две монографии С.Никольского: Роман К.Чапека "Война с саламандрами". Структура и жанр" (М.: 1968) и "Карел Чапек - фантаст и сатирик" (М.: 1973). Нынешний список историко-литературных и теоретических работ о научной фантастике, опубликованных только в научных изданиях, составил бы многие десятки названий. С учетом сотен литературно-критических статей сколько-нибудь полное обозрение этого потока заняло бы объемистую книгу. Мы считаем целесообразным очертить здесь общие Контуры нового направления в литературоведении, обозначить его основные координаты. Необходимо ответить, по крайней мере, на следующие вопросы: в чем причина внезапного интереса к этому жанру - после почти векового равнодушия - не только текущей критики, но и историков и теоретиков литературы? Развиваются ли исследования в этой области проторенным литературной наукой путем или же наметились какие-то свои, особенные? Обогащают ли они арсенал литературоведения или же только расширяют его "географию"?

Сегодня уже можно сказать, что в изучении научной фантастики используются все основные аспекты, виды и методы анализа художественной литературы. Отечественные ученые с самого начала не ограничились спорадическим включением отдельных её имен и явлений в обобщающие труды по истории отечественной и зарубежной литературы[489]. Историко-литературное и проблемно-теоретическое исследование начиналось с монографических работ в творчестве мастеров и типологических обозрений в рамках истории романа и рассказа[490], те и другие складывались параллельно и обусловливали друг друга.

Скажем, Ю.Кагарлицкий обсуждает вопрос, вынесенный в заглавие его книги "Что такое фантастика?" (М.: 1974) на примере отношения к науке Ж.Верна, Ф.Рабле, Дж.Свифта. В основу литературно-критического и публицистического обзора темы "фантастика и наш мир" в одноименной книге А.Урбана (Л.: 1972) положен цикл эссе о И.Ефремове, Г.Горе, А. и Б.Стругацких. Творческие принципы отечественных и зарубежных мастеров жанра в центре историко-литературной и теоретической монографии Н.Чёрной "В мире мечты и предвидения. Научная фантастика, её проблемы и художественные возможности" (Киев: 1972). Анализ историко-литературного процесса и теоретических суждений в нашей книге "Русский советский научно-фантастический роман" (Л.: 1970) опирается на развернутые характеристики творчества А.Толстого, К.Циолковского, А.Беляева, И.Ефремова, А. и Б.Стругацких и т.д.

Книги советских "фантастоведов" хорошо приняты отечественной и зарубежной печатью. Некоторые частично, либо полностью переведены на иностранные языки, удостоены специальных международных премий, которые учреждены для литературных исследований в этой области. Получила признание в зарубежном литературоведении, например, трактовка научно-фантастических романов Ж.Верна, как своеобразных утопий.

Одновременность многочисленных работ различного плана, - конечно, результат использования богатейшего опыта литературоведения. Но, вместе с тем, возникшая разносторонность подхода к научной фантастике была обусловлена и пересмотром прежних взглядов. Теоретические положения, выдвигавшиеся в период формирования этого жанра, зачастую умозрительно, устарели применительно к фантастике 50-60-х годов, которая интенсивно развивалась в это время в новых условиях.

О самоопределении отечественного "фантастоведения" в науке может свидетельствовать также появление диссертационных работ. Вот некоторые темы докторских и кандидатских диссертаций, защищенных -впервые по научно-фантастической литературе - в 1968-1979 годах; творчество Г.Уэллса[491] и И.Ефремова[492], природа фантастической образности[493], социально-философский жанр современной фантастики[494], художественные концепции будущего[495]. Концепция будущего, кстати сказать, весьма интересует зарубежных русистов. Примечательна тема докторской диссертации американского исследователя П.Мак-Гвайро: "Социальные модели будущего в советской научной фантастике" (1976).

Признак созревания научного направления - формирование в его составе вспомогательных дисциплин. В критико-библиографической книге Б.Ляпунова "В мире мечты" (М., 1970)[496] и в статье А.Палея "Книги о фантастике"[497] можно найти подробные сведения о справочных изданиях и других отечественных источниках изучения научно-фантастической литературы. Напомним, что в нашей стране были составлены ценные указатели русских изданий Жюля Верна и Герберта Уэллса, а также литературы о них[498], впервые опубликованы выборочные[499] и полные[500] библиографии советской и зарубежной фантастики на русском языке.

К "фантастоведению" примыкает серия так называемых исследований. Это не столь уж новое направление отечественной литературной науки (если вспомнить опыты социологического обследования читательских интересов в 20-30-е годы) имеет немаловажное значение для уточнения критериев анализа научно-фантастического жанра. Анкетированиием было, например, установлено, что большинство читателей различных категорий воспринимает современную фантастику, прежде всего, как "литературу о будущем"[501], а не просто условную литературную форму отражения современности, как склонны ограничивать её задачи некоторые писатели и критики. При этом интерес любителей жанра, подготовленных читателей, особенно ученых, к оригинальным фантастическим идеям преобладает над эстетическими требованиями к "образам"[502]. Правда, эстетические критерии формулируются в анкетах в чересчур общей форме, без достаточного учета "особого" случая научной фантастики.

Тем не менее, оба вывода интересны в том плане, что подтверждают небезосновательность давнего спора между писателями, литературоведами, критиками, читателями, по сути дела, о самом главном. Крайние мнения хорошо обозначились в одной полемической статье историка и теоретика научно-фантастической литературы Ю.Кагарлицкого: "Либо мы рассматриваем научную фантастику как традиционную часть литературы, и тогда мы вправе применять к ней те (общелитературные, - А.Б.) критерии, на которых настаивает Ю.Смелков[503], либо она - "беспрецедентное явление" (по характеристике Ю.Смелкова, - А.Б.), и тогда мы, напротив, должны заботливо пестовать её в колыбели и оберегать от критических сквозняков. Нельзя сразу и делать фантастику подвластной "критике вообще", и отгораживать, хотя бы и довольно, широким забором от "литературы вообще"[504].

Ни одно по-настоящему художественное явление не укладывается в жесткое "либо либо". Любой развивающийся жанр, и научно-фантастический не составляет исключения, подчиняется своим внутренним закономерностям и, вместе с тем, всеобщим законам искусства, вносит в художественный прогресс нечто свое, новое - и, вместе с тем, всегда связан традицией. Ю.Кагарлицкий это продемонстрировал на примере "лунной дилогии" Жюля Верна, где строго научная фантазия противоречиво переплетается со свободной литературной условностью (несколько ниже мы обратимся к такой диалектике).

Научная фантастика Ж.Верна соприкасается с такими неканоническими жанрами, как роман приключений, литературная утопия, научно-популярный очерк и т.д., а, с другой стороны, она пронизана мотивами романтизма, которые прослеживаются во всех европейских литературах того времени. Тесное родство современной психологической фантастики с нефантастической литературой послужило даже поводом объяснять своеобразие этого жанра лишь введением фантастического приема, когда рациональный (содержательный) смысл художественного вымысла не существен, как в условной природе литературной сказки. А между тем, научное мышление детерминантно, хотя и в различной степени, для всей современной фантастики любых разновидностей.

"Роман будущего", формировавшийся несколько в стороне от основного течения литературы, тем не менее, призван был решать назревавшие общелитературные задачи, и не помимо своей специфики, а как раз через неё и при её посредстве. Непростой вопрос о критериях научно-фантастического жанра имеет в отечественной литературе свою историю. В 20-30-е годы природа научной фантастики мыслилась неопределенно: то как нечто родственное авантюрно-приключенческому жанру, то чуть ли не тождественное научно-популярному. М.Горький, например, связывал появление "Аэлиты", с которой начиналась советская научная фантастика, с интересом Л.Толстого к "фабульному" роману, "сенсационному сюжету" ("Сейчас в Европах очень увлекаются этим делом")[505].

Немногие писатели и ученые сознавали ценность самоопределения научной фантастики как особого литературного явления. Но и они не усматривали в ней художественного мышления нового типа. В суждениях акад. В.Обручева (автора "Плутонии" и "Земли Санникова"): "Хороший научно-фантастический роман дает большее или меньшее количество знаний в увлекательной форме"[506] и Александра Беляева: "толкнуть... на самостоятельную научную работу - это лучшее и большее, что может сделать научно-фантастическое произведение[507]; на передний план не случайно выдвигалась просветительская задача. В годы первых пятилеток девиз жюль-верновской фантастики: "учить и воспитывать, развлекая" - был созвучен провозглашенным методам переустройства страны.

Однако в литературной критике это одно из функциональных назначений жанра превращалось чуть ли не в единственное. Мера реализма поднималась как тождественность фантазии уже достигнутому уровню науки и техники. В.Шкловский, например, писал в рецензии на популярную книгу А.Беляева: "Странная амфибия" - чисто фантастический роман, к которому пришили жабры научного опровержения"[508]. В самом деле, "опровергающий" комментарий, вроде предисловия проф. А.Немилова, которое имел в виду В.Шкловский, сделался чуть ли не составной частью изданий научной фантастики.

Небуквальность фантастического изобретения или открытия, многозначительность заключенного в фантастической идее задания науке (эту функцию жанра отметит впоследствии К.Федин) долго не укладывались в литературно-критических представлениях. Подобным образом и "нефантастическая" литературная критика иногда ошибочно противопоставляет художественному обобщению "сырую" жизненную правду. Метафоричность научно-художественного прогноза сознавали лишь дальновидные писатели и наделенные воображением ученые.

Естественно, специфичность научной фантастики, как художественного явления не могла быть сразу освоена литературно-критической мыслью. Но и сама научно-фантастическая литература в 20-40-е годы, несмотря на классические произведения А.Толстого, А.Беляева, В.Обручева, не вполне еще определилась как особый тип мышления, пограничный художественному и научному познанию. Это зависело не только от внутреннего развития молодого жанра, но и от внелитературных факторов. Например, от преодоления прагматически-бытовых представлений о научно-индустриальном прогрессе и социальных последствиях технической революции. В неоконченном романе Е.Петрова "Путешествие в страну коммунизма"[509] прогресс мыслился как простое усовершенствование прежних открытий, как превращение уже сделанных изобретений в общедоступные.

Между тем новым принципам неклассического естествознания суждено было произвести переворот в познании. Дифференциация наук (которая в значительной мере налагала печать просветительства на научно-фантастическую литературу и её восприятие) осложнялась противоположным процессом интеграции. В свете более сложного миропредставления граница возможного и невозможного оказывалась куда подвижней, чем с точки зрения прежней "разъединенной науки" (выражение Толстого). Современное фантастическое допущение, скажем, "нуль-пространство" (когда герои мгновенно переносятся в любую точку вселенной) соприкасается иногда со сказочным чудом, но вместе с тем, не порывает и с какой-то вероятностью в расчёте на ещё неизвестные каноны природы, которые могут быть открыты. Жесткий детерминизм "ньютоновской" логики дополнялся вероятностными и относительными представлениями.

Современная фантастика поэтична и рациональной метафоричностью своих допущений, гипотез, прогнозов. Она, как бы изначально, образна на уровне своих специфических первоэлементов, а не только в общелитературном плане. В современной фантастике наиболее полно реализуется подмеченное ещё А.В.Луначарским взаимодействие научного мышления с художественным, когда не только "миросозерцание включается в образы", но и образы "включаются в миросозерцание"[510]. Нынешняя фантастическая литература, к какой бы традиции ни восходили её направления разновидности, жанрово-стилевые формы, не может не ориентироваться на современное сознание, детерминированное научной мыслью.

Поэтому, если отпал комментарий ученого, прямолинейно выводивший реализм писателя-фантаста из прикладных возможностей знания, то нисколько не утратила своего значения для литературного, эстетического анализа философски-мировоззренческая характеристика гипотез и допущений. Такая характеристика особенно важна для современной "релятивистской" фантастики, что перешагивает за пределы бесспорно рациональных мотивировок, чьи гипотезы и допущения в значительной мере ориентированы на интуитивно сознаваемую целесообразность красоты мира.

Осознание метафорической природы научно-художественной идеи, понимание современной фантастики как определенного сплава науки и поэзии, как синтеза эстетического сознания и рациональной логики, когда взаимопроникают уже методы мышления, а не просто наука перелагается на язык образов, входило в литературно-критическую мысль по мере совершенствования самой научно-фантастической литературы.

В свое время Анатоль Франс безосновательно иронизировал над "лунной дилогией" Жюля Верна, потому что, мол, никакая колоссальная пушка не способна забросить "бомбу" на Луну. Действительно, артиллерийская система не обеспечивает космической скорости. Любопытно, однако, что фантазия Жюля Верна отправлялась от ньютоновского допущения. Великий ученый прибегнул к воображаемой пушке, вычисляя условия, необходимые, чтобы преодолеть силы земного тяготения. В XIX веке растущие возможности артиллерии представлялись неисчерпаемыми. И Жюль Верн мастерски воспользовался этой психологической иллюзией, развивая мысль о том, что полет за пределы Земли является, прежде всего, вопросом скорости. Популяризацию этого фундаментального постулата космонавтики считают большой заслугой писателя[511].

Но и в условности с пушечной стрельбой со временем проступило рациональное зерно. В свое время обсуждалась возможность "составной" пушки, когда в качестве снарядов последовательно выстреливаются стволы, вложенные один в другой, наподобие матрёшек, и суммарная скорость достигает космической. Чисто фантастическая условность, таким образом, созрела в инженерную мысль. Красивая фантастика всегда внутренне целесообразна. Действительно художественное воображение непременно содержит зерно истины, так же как и наоборот.

В современном литературном анализе оценка фантастической идеи - это целостный, двуединый, научный и, вместе с тем, эстетический подход. Вряд ли поэтому основательно мнение, будто одинаково правомерно "вести исследование современной научной фантастики по двум параллельным линиям" - "с точки зрения науки и с точки зрения искусства"[512]. Разумеется, в иных случаях отдельный интерес может представлять и внеэстетический анализ, как, например, нравственно-философское исследование в книге Ю.Рюрикова "Через 100 и 1000 лет. Человек будущего и советская научная фантастика" (М.: 1961). Тем не менее, художественная оценка здесь тоже неизбежна, хотя бы в отборе литературного материала.

Повышенные научно-теоретические требования вовсе не исключают обычного литературно-эстетического подхода. Изучение научной фантастики "с точки зрения науки" - составная часть анализа "с точки зрения искусства". Вопреки приведенному суждению Т.Чернышёвой требуется как раз определенное объединение, а не разделение той и другой, так как они нераздельны в лучших произведениях.

Бескрылый техницизм, так называемой фантастики ближнего предела 40-50-х годов вряд ли привлекал внимание инженера, точно так же, как и её убогое "человековедение". С другой стороны, для литературно-критической оценки, например, современной "фантастики, как приема" вовсе не безразличен её научный субъективизм. В обоих случаях разъединенность художественного и научного человековедения - не родовой признак жанра, а лишь результат нарушения обычных законов реализма, хотя и с противоположных позиций.

Речь должна идти лишь о другом, чем в нефантастической литературе, соотношении, об иной структуре научного и эстетического начал в рамках нового художественного целого. Мы ещё будем говорить об ином, чем в нефантастике, соотношении "идей" и "образов", и преобладании оригинальности вымысла над поэтичностью художественного слова, о типизации образа человека над индивидуализацией и т.д. Задача состоит не в оправдании параллельных критериев, а в поиске двуединого подхода, который объяснил бы научно-фантастическую специфику и в общелитературных закономерностях, и как дальнейшее развитие.

В спорах о научной фантастике, о её поле деятельности и художественном методе, граница между научной и "чистой" фантастикой, по справедливому замечанию Ивана Ефремова, представляет особенно зыбкой и неясной. "Именно здесь поскользнулось, - продолжает И.Ефремов, - немало теоретиков литературы, не говоря уже об авторах, утверждающих свое право на любую фантазию, свободную от оков, якобы налагаемых наукой. В этой трактовке, сначала на Западе, а в последние годы и у нас, научная фантастика незаметно слилась со сказкой, гротеском, вообще любым вымыслом, переходящим нормативы бытовой литературы. Некоторые исследователи стали находить корни научной фантастики у Рабле или даже у Гомера. На самом деле научная фантастика - порождение века, резко отличное от чистого вымысла, сказки или иных видов прежней литературы и ни с какими произведениями более древних времен не родственное"[513].

Последняя мысль нуждается в уточнении. Древнее и современное фантастическое творчество имеют определенные общие корни. Изучение фольклорно-мифологической традиции в фантастической литературе нового времени представляет общелитературный и философский интерес. Об этом можно судить по проблематике докторской диссертации Т.Чернышевой "Природа фантастики (гносеологический и эстетический аспекты...)". Это исследование и весь цикл предшествующих работ Т.Чернышевой о современной фантастике - заметное явление в нашем литературоведении, которое заслуживает специального разбора. Представляется спорным отождествление автором современной фантастики с "мифомышлением"[514]. Противоречивое взаимодействие жюль-верновской традиции со сказочной ни в коей мере не означает взаиморастворения. Имеющиеся исследования на эту тему отмечают как раз активное вторжение фантастики научного типа в современную литературную сказку[515]. Гиперболизация обратной тенденции - затяжная реакция на фантастику "ближнего предела". Отрицая её натуралистические иллюстрации одних только технических возможностей прогресса, почему-то превращают в жупел сам принцип научной фантастики.

На полемический вопрос: "На какой основе возможна ныне фантастика, кроме научной?"[516] - один из критиков дает, например, такой ответ: "Фантастика возможна на одной основе: на художественной. Произведениям же "чисто" научной фантастики я, признавая их существование (?!), отказываю в праве называться художественной литературой. Или техницизм, или человековедение. Приходится выбирать"[517]. Подобное "решение" проблемы все ставит с ног на голову. О "лириках" такого рода американский писатель Курт Воннегут не без яда как-то сказал: "Они считают, что нельзя быть художником, если понимаешь, как работает твой холодильник..."[518]. В том-то и дело, что современному фантасту вольно или невольно приходится "соединять".

И стоит задача показать, каким же образом первоклассная фантастика сочетает художественное человековедение с научным. Герберт Уэллс не только обогатил жюль-верновский "техницизм" поэтическим, сказочным чудом. Он распространил принцип научной фантастики на социальную действительность.

Ещё не так давно считали, что научно-фантастический жанр отличается от утопического тем, что "обычно изображает борьбу за преобразование природы, а не борьбу за изменение общественных отношений". В более поздней трактовке научной фантастики как "литературы образного выражения [естественно-] научных и социальных гипотез о будущем, настоящем и прошлом (по вопросам, разносторонне касающимся человека), логически проецированных из явлений современности и, поэтому, вероятных"[519], отразилась и эволюция литературно-критической мысли, и универсализации научно-фантастического метода.

Ни того ни другого не брали в расчет Аркадий и Борис Стругацкие, когда пытались уравнять творчество Ж.Верна, А.Беляева, К.Циолковского с условной фантастикой М.Булгакова и Ф.Кафки по одному-единственному признаку введения в художественный мир писателя "элемента необычайного, небывалого и даже вовсе невозможного"[520]. Кроме того, что научная фантастика будто бы "сковывает" художественное воображение, братья Стругацкие объясняли свое разочарование в ней тем, что её метод якобы изживает себя по мере того, как "развитие естественных наук достигает стадии насыщения и интересы общества переместятся в другую область"[521]. Традиционная же вненаучная фантастика, по их словам, "пребудет вовеки". Поживем - увидим.

А вот "стадии насыщения" не однажды уже на памяти человечества сменялись приливом открытий и новым интересом к ним. Познание - бесконечно. И это не только закон естественных наук. "Предельщики", от которых братья Стругацкие отгораживаются "приемом", тоже сводили всю научность к техницизму. Крайности сходятся. Вопрос между тем в том, пресытится ли когда-нибудь человечество самопознанием, чтобы художественная мысль освободилась от "докучливого" исследования социальной жизни.

Хочется привести ещё одно суждение Ефремова - художника и мыслителя: "Как только религия перестала удовлетворять интеллигентного человека, её место в мироощущении заступила наука. Пустоты для мыслящего существа здесь не могло быть. Это неизбежно вызвало появление особого вида литературы, в которой объяснение мотивов и случайностей, морали и целей было предоставлено не эмпирическим наблюдениям, не загадочному стечению обстоятельств, закономерностям структуры мира, общества, исторического развития. Этот путь требует от художника слова огромной эрудиции, нахождения новых путей в анализе жизненных ситуаций, поисков иных изобразительных средств"[522].

Более вероятным поэтому представляется ефремовский прогноз дальнейшего совершенствования искусства научно-фантастического типа и постепенного сближения с нефантастическим на основе "всестороннего внедрения науки в жизнь, в повседневный быт и психологию современных людей"[523]. Для историка литературы немаловажно, что эти процессы реальны уже сегодня. Научная фантастика выступает одним из путей взаимодействия искусства с наукой, которые угадывались ещё Толстым и Чеховым.

В её художественном мире это взаимодействие особенно наглядно. С одной стороны, причинно-следственная логика детерминирует свободные образные ассоциации, понятийность - художественное слово, метафоры раскрываются из рациональной посылки и т.п. С другой - интуитивная мера красоты - целесообразности выступает во многих случаях первостепенным критерием истины. Небезынтересно, что, по мнению психологов, научно-фантастическая литература при этом удовлетворяет повышенную потребность современного сознания в нестандартном, оригинальном воображении. Для её читателя эта потребность выступает сравнимым эквивалентом жажды эстетического наслаждения.

Словно бы развивая идею Л.Толстого о том, что способность искусства целостно выражать сущность вещей, нередко ускользающую от "разъединенной" науки, может содействовать генерализации познания. Ефремов полагает важнейшей функцией научной фантастики миссию своего рода "натурофилософской мысли, объединяющей разошедшиеся в современной специализации отрасли наук"[524]. Плодотворное изучение фантастической литературы, возможно, нам думается, лишь в таком широком общекультурном контексте.

Проблема, однако, ещё и в том, что молодой научно-фантастический жанр, самоопределяясь, вместе с тем, тесно переплетается с другими каноническими. Спрашивая, в чем же его основа и где критерий разграничения, И.Ефремов отвечает: "Только в одном: в попытке научного объяснения описываемых явлений, в раскрытии причинности методами науки, не ссылаясь на таинственную судьбу или волю богов"[525]. Что вовсе не равнозначно, между прочим, "последовательной, планомерной, до конца рассчитанной" писательской "технологии", которую братья Стругацкие почему-то отождествляют с научно-фантастическим методом творчества. Неказуальная условно-поэтическая логика неизбежно отбрасывает "тень судьбы", когда пытается ответить на вопросы, подлежащие научно-художественной логике.

А как раз такие вопросы в возрастающем количестве и нарастающем темпе, порождает состояние современного мира, - характерные своей несамоочевидностью, доступные бытовому "здравому смыслу" зачастую лишь задним числом. Отсюда (скажем, забегая вперед) обостренная потребность в мышлении, в том числе художественном, опережающем ход событий. Разгадка сегодняшнего успеха научной фантастики и интереса литературоведения к ней, объяснение её своеобразной миссии в современной культуре и её художественного метода, лежат в самой природе нашей устремленной в будущее "технотронной" эры.

Аркадий и Борис Стругацкие, набрасывая в цитируемой нами статье "широкий спектр" фантастики - от "твердой" научной до полусказочной, почему-то эту последнюю, "склонный именовать фантастикой реалистической, как это ни странно звучит"[526]. Звучит в самом деле странно, и не из-за поименования, а потому, что "прием введения необычного и даже вовсе невозможного" сам по себе равно может служить и реализму и нереализму. Как известно, прием ещё не решает такой эстетической оценки действительности, которая отвечала бы настоящей жизненной правде. Странная классификация выводит за пределы реализма как раз такой тип фантастики, чей творческий метод включает современную меру истины.

Споры, о которых шла речь, демонстрируют, насколько тесно переплетается трактовка современной фантастики с фундаментальными проблемами литературоведения. В настоящее время научно-фантастический жанр оценивают уже и как самостоятельный тип художественного творчества[527]. Он получил распространение в поэзии и драматургии, вышел на театральные подмостки, на кино- и телеэкран, интенсивно осваивается живописью. В научной фантастике начинают видеть другую сторону реализма, противоположно направленную вектору времени исторического жанра. В одном из литературных интервью И.Ефремов обратил внимание на принципиальное сходство задач художника в ретроспективном воссоздании "Облика людей внутри известного исторического процесса" и в перспективном, и в неизвестном нам процессе. "А если провести параллель с трехзначным током, - развивает писатель свою мысль, - то "нулевая фаза", без которой ток "не работает", - это литература о современности, едва ли не самая трудная отрасль литературы, ибо здесь сопрягаются обе задачи"[528]. По мнению отечественных ученых, в научно-фантастическом жанре наиболее полно реализуется общая ориентированность литературы XX века в будущее[529].

Нефантастическая литература тоже в какой-то мере прогнозирует будущее, но построение целостного образа грядущего не входит в её задачу. (Быть может, войдет впоследствии, когда образно-художественное познание сольется, по мысли И.Ефремова, с научно-логическим.) А так как научно-теоретический анализ тоже не в состоянии выполнить эту задачу (отсюда, между прочим, использование в научной прогностике литературной формы сценария), то эффект целостности, хотя бы ценой определенных потерь за счет глубины и всесторонности облика будущеего, остается, как полагают, только за научной фантастикой[530].

М.Горький, называя будущее "третьей действительностью", писал: "Мы должны эту третью действительность как-то сейчас включить в наш обиход, должны изображать её"[531]. Неоспоримое превосходство обычной "жизнеописательной" литературы в анализе настоящего сочетается с преимуществом научно-фантастической в художественном исследовании будущего. В социально-психологическом романе о современности будущее - тенденция и критерий, а в социально-фантастическом - будущее есть, вместе с тем, и непосредственно эстетический объект изображения.

Художественная реализация "третьей действительности" есть не только жанрово-тематическое направление, но и особый методологический аспект искусства. Научная фантастика - новая грань художественного реализма, порожденная его взаимодействием с наукой, в том числе, гуманитарной. Без неё было бы ограниченным исследование возможностей будущего в современном мире. Научная фантастика выступает как принцип дополнительности по отношению к реализму "настоящего" и "прошлого", как острие художественного сознания, непосредственно обращенное в завтра.

Предлагая понятие опережающего реализма[532] для общей характеристики этих особенностей современного искусства, автор этих строк исходил из его универсальности, в том числе - для анализа фантастической литературы. Не случайно научно-фантастические предвидения постоянно в центре внимания литературно-критической и научно-публицистической мысли.

Назначение опережающего реализма не исчерпывается одним только изображением будущего. Образ грядущего, мы уже говорили, служит критерием настоящего. В исторической фантастике ретроспективная форма прогноза (например, при "переигрывании" былых событий на новых условиях) выступает своеобразной оценкой прошедшего и настоящего. В философском плане - под прогнозируемое будущее подпадает вообще неизвестное в данный момент[533] - знаменитое "неведомое" фантастики всех видов и типов, как цель предстоящего познания. В общекультурном и философском плане художественное предвидение активно участвует в целеполагании - науки и общества, путей человечества и цивилизации, разума во Вселенной вообще.

Изучение различных аспектов опережающего реализма, как центральной категории современной фантастической литературы, приходит на смену ни к чему не обязывающим рассуждениям о мечте, как сущности фантастического жанра, об условном приеме введения необычного, как эстетическом ключе фантастики и т.п.

Если объект и понятия анализа научной фантастики раздвигают границы литературных исследований, вносят в них новые возможности, то и само "фантастоведение" осознается как дальнейшее развитие литературной науки, когда появляются принципиально новые опорные координаты. Понятие опережающего реализма, например, обновляет представление об историзме художественной литературы. А непосредственная ориентированность художественного сознания в будущее - предпосылка более глубокого постижения судеб рода людского как части истории природы, притом истории, развернутой в бесконечность мироздания.

Современные категории реализма вводят своеобразие научной фантастики в русло основополагающих понятий литературной науки. Развертывание исследований научной фантастики в этом русле - результат не только её художественного роста и читательского успеха. Потребность в изучении этой литературы вытекает из самых многообразных научных и общественных интересов конца XX века, всего хода развития современного мира.