ВОЙНЫ ЛИТЕРАТУРНЫЕ

ВОЙНЫ ЛИТЕРАТУРНЫЕ

Одна из двух (наряду с мирным сосуществованием) возможных форм жизнедеятельности литературного сообщества. И более того, многие писатели свято убеждены, что единственно креативная, ибо, – по словам Михаила Синельникова, – «естественное состояние литературы – война», тогда как все остальное в культуре синонимично либо апартеиду, либо стагнации, прикрываемой заведомо (будто бы) фальшивыми (будто бы) декларациями о взаимообогащающем (будто бы) диалоге художественных направлений и типов литературы.

И действительно, история русской словесности временами походит на батальную: война «Арзамаса» против шишковской «Беседы» в пушкинскую эпоху, радикальных демократов из круга Николая Чернышевского против сторонников «искусства для искусства» в середине XIX века, декадентов против реалистов в начале ХХ столетия. Как хронику маневров и сражений можно интерпретировать и всю историю литературы в советские годы. Причем если «автоматчики партии», опираясь на всю мощь государства и поддержку неквалифицированного читательского большинства, действовали по логике одного из толстовских персонажей («Erste Kolonne marschiert… Zweite Kolonne marschiert…») и часто прибегали к тактике «выжженной земли», тотального подавления, то писатели антисоветские и асоветские были обречены на городскую партизанскую войну. То есть искали одобрения и защиты у квалифицированного читательского меньшинства, а также у международного сообщества, чередовали уходы в подполье с дерзкими вылазками, и естественно, что эта война знала и перебежчиков, и «засланных казачков», и глубоко законспирированных агентов влияния. «Очень многие крупные люди, – говорит об этом Соломон Волков, – работали, как выясняется, на два лагеря. А может быть, на три. И ты вдруг начинаешь понимать, что иначе нельзя, что – чтобы быть полезным одному лагерю, ты должен что-то этому лагерю принести из другого лагеря».

Литературные войны, как и войны вообще, идут, разумеется, за власть (в данном случае, над умами и душами читателей), за место в каноне (например, в школьной и вузовской программах), за доступ к ресурсам: издательским, информационным, пропагандистским. И никогда не заканчиваются стопроцентной победой одной стороны и полным уничтожением другой. Чаще приходится говорить о постепенной диффузии, конвергенции разноориентированных и, казалось бы, несогласующихся друг с другом импульсов, что и произошло, например, в случае сражений между модернистами и реалистами в начале ХХ века, «снятых» как подцензурной, так и вольной (эмигрантской, катакомбной) литературой 1920-1930-х годов, ибо Исаака Бабеля или Михаила Булгакова, Бориса Поплавского или Владимира Набокова нельзя однозначно отнести ни к одному из лагерей, ранее сходившихся в смертельной схватке. То же, кажется, происходит и сейчас с противостоянием качественной и массовой литератур, порождающем в итоге миддл-литературу, досуговую по своей адресации, но мало-помалу набирающую эстетический уровень, приемлемый и для самых квалифицированных читателей.

Возможен, разумеется, и другой вариант, что показывает конфронтация демократов и патриотов, вошедшая на рубеже 1980-1990-х годов, – по оценке Владимира Вигилянского, – в острую фазу гражданской войны в литературе. Но в данном случае «схватка ‹…› за собственную легитимность в контексте русской литературы», – как говорит об этом Павел Басинский, – увенчалась вечным шахом или, выразимся точнее, ситуацией апартеида, то есть вынужденно совместного, но раздельного проживания двух культур в рамках одной национальной культуры.

После гражданской других войн в литературе мы уже не знали. Новые творческие формирования, начиная еще с метаметафористов и куртуазных маньеристов, чаще занимали пустующие ниши в культуре, чем отвоевывали себе место под солнцем в ожесточенных баталиях. Ничего пока не вышло и из декларируемого не первый уже год межпоколенческого противостояния. Отдельные партизанские наскоки (Дмитрий Галковский против Булата Окуджавы, Ефим Лямпорт и Николай Александров против толстожурнального мейнстрима, Игорь Золотусский и Станислав Рассадин против постмодернизма) так и остались фактом их личных биографий. Поэтому, – по словам Абрама Рейтблата, – «сейчас литературные группы не видят друг друга», этика войны сменена на этику политкорректности, отличающуюся от апартеида тем, что приверженцы одной литературной стратегии видят в своих противниках не бездарностей и мерзавцев, как это предписывается правилами боя, и снисходительно признают их право на существование. «Какой-то карнавал вокруг, – горячатся такие неукротимые витязи, как, например, Ефим Бершин. – Лермонтовский маскарад. Одни маски. Говорим одно, пишем другое, думаем третье. В литературных кругах научились улыбаться друг другу – верный признак крайнего падения».

Но воевать всерьез, а не понарошку, похоже, пока не из-за чего. И может быть, прав Дмитрий Быков, говорящий, что «главная проблема современной литературной (и не только литературной) ситуации заключается в упразднении или, по крайней мере, вырождении всех прежних оппозиций. ‹…› Однако ничего не поделаешь – спорщики давно уравнялись в неправоте, и вместо старых дискуссий о почвенничестве и западничестве, демократизме и элитарности, либерализме и консерватизме приходится вести новые».

Какие? Этого пока не знают ни Д. Быков, ни кто-то другой.

См. АПАРТЕИД В ЛИТЕРАТУРЕ; КОНВЕРГЕНЦИЯ В ЛИТЕРАТУРЕ; ПАТРИОТЫ И ДЕМОКРАТЫ В ЛИТЕРАТУРЕ; ПОЛЕМИКА ЛИТЕРАТУРНАЯ; ПОЛИТИКА ЛИТЕРАТУРНАЯ; ПОЛИТКОРРЕКТНОСТЬ В ЛИТЕРАТУРЕ; ТОЛЕРАНТНОСТЬ В ЛИТЕРАТУРЕ