ЭТНОЛИТЕРАТУРА

ЭТНОЛИТЕРАТУРА

от греч. ethnos – народ.

У этого термина, явно образованного по аналогии с этникой, этнической музыкой, очень неплохие перспективы. Во-первых, его все чаще используют ученые как политкорректный синоним устаревшего понятия «литература малых (или малочисленных) народов». Во-вторых, его употребляют, когда ищут характеристику для произведений, которые вобрали в себя жизненный опыт, полученный в среде интенсивного межъязыкового, межкультурного общения – например, в Восточной Украине, где спорят друг с другом и друг в друга проникают русский и украинский языки, русская и украинская ментальности. Или в Узбекистане, где возникло такое уникальное творческое образование, как «ферганская школа», представленная, прежде всего, Шамшадом Абдуллаевым, Хамдамом Закировым, другими яркими русскоязычными поэтами. Или, еще один пример, на Сахалине, который, – по словам Анны Сафоновой, – сегодня «переполнен представителями различных культур: нивхи, айны, ороки, куры, корейцы, китайцы, русские, японцы, американцы», и их разноориентированные импульсы создают то, что угадали молодые прозаики, придумав своему общему сборнику выразительное название «Брусника с кока-колой».

Ну, и наконец, повод к третьему толкованию этого термина дал успех романов пермского писателя Алексея Иванова «Сердце Пармы» и «Золото бунта», написанных нарочитым – частью вымышленным, а частью извлеченным из местного фольклора – языком, на котором будто бы говорили в средние века насельники Северного Урала. У Иванова, – отмечает Сергей Кузнецов, – «множество древних и прочно забытых слов буквально ошарашивает читателя. Парма, хумляльт, тамга, састум, ламия – тем более что слова эти не древнеславянские, как пристало историческому роману из эпохи Ивана Грозного, а какие-то дикие… неспециалист даже не скажет, какая это языковая группа. Ханты, манси, вогулы, пермяки, коми – именно слова их древних языков обретают вторую. жизнь в “Сердце Пармы”».

Разумеется, в самом стремлении опереться не на общенациональный языковой и культурный запас, а на сугубо локальные и уже тем самым экзотические источники или, лучше сказать, месторождения нет ничего принципиально нового. Достаточно сослаться на явно выделяющуюся в общем контексте казачью, поморскую и сибирскую литературы, вспомнить опыт таких разных писателей, как Федор Крюков и Михаил Шолохов, Дмитрий Мамин-Сибиряк и Павел Бажов, Борис Шергин или хотя бы даже Анатолий Иванов, автор прославленного «Вечного зова». И тем не менее стратегия Алексея Иванова оценивается сегодня как абсолютно инновационная, что объясняется отнюдь не только малой осведомленностью книжных критиков (а именно они обеспечили успех «Сердца Пармы» и «Золота бунта») в литературе, маркируемой ими же как советская или провинциально традиционная.

Дело в совпадении творческой инициативы Алексея Иванова с аналогичными тенденциями в современных западных и восточных литературах, где поиск национальной идентичности и, более того, даже национальной специфичности воспринимается, во-первых, как адекватный ответ на вызовы глобализации, а во-вторых, как средство пополнить иссякающие ресурсы сюжетной, образной и собственно языковой занимательности. Говорить об импортозамещении в его чистом виде здесь, конечно, вряд ли возможно, но, безусловно, не стоит сбрасывать со счетов и радостное возбуждение, которое обычно охватывает наших агентов миддл-литературы, когда они и в России обнаруживают авторов, занятых тем же, что делают писатели Швеции, Аргентины или Японии. Быть с веком наравне, то есть наравне с новейшими цивилизационными веяниями, важно и для книжных критиков, и для аудитории, к которой они обращаются. Поэтому еще раз согласимся с Сергеем Кузнецовым, когда он говорит: «Простому читателю – не историку – все равно, что “Сердце Пармы”, что “Конан-варвар”, что исторический роман, что фэнтези, что альтернативная фантастика. Иными словами, Алексей Иванов рассказал о средневековом уральском мире так, как и рассказывают о неведомых мирах в книгах последователей Толкиена: с обилием непонятных слов, иногда объясняемых в тексте, иногда – нет».

И вообразим – благо, сделать это нетрудно, – что по пути, угаданному Алексеем Ивановым, тронутся и иные мастера русского слова. Например, в перекличке (или без переклички) с Павлом Мельниковым-Печерским заново откроют нам мир старообрядцев или, допустим, молокан, хлыстовцев, мало ли чей еще. Либо, например, что давно уже напрашивается, опробуют пока не истощенные возможности суржика, на котором говорит Юг России и огромная часть населения Украины. Кстати придутся и язык просвирен, и бессмертный Владимир Иванович Даль, и «Материалы для словаря древнерусского языка» Измаила Срезневского, и солженицынский «Словарь языкового расширения», и словарь церковнославяно-русских паронимов, который в 2005 году выпустила Ольга Седакова, В конце концов, – как афористически сказал когда-то Юрий Кузнецов, – «край света – за первым углом», и совсем не обязательно ехать за тридевять земель, чтобы придать своим произведениям заманчиво пряный вкус экзотического продукта.

См. ИМПОРТОЗАМЕЩЕНИЕ В ЛИТЕРАТУРЕ; ИННОВАЦИИ ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ; МИДДЛ-ЛИТЕРАТУРА; ЭКЗОТИКА В ЛИТЕРАТУРЕ