10

10

В этих рассказах отчётливо проявляются особенности романтического начала в творчестве Гайдара. У романтиков прошлого века мечта, идеал были оторваны от действительности, противопоставлены ей, и это определяло их стилистические принципы. Высокий стиль, приподнятая пафосная речь обычно применялись к сфере идеального, а для выражения житейского, «земного» и лексика и синтаксические конструкции были иные, сниженные. Эта двойственность стиля отражала двойственность мировоззрения.

Новые социальные условия перекинули мост от мечты к действительности: в социалистической стране мечта о счастье реализовалась в борьбу за счастье. Мечта конкретизировалась. Осуществление её стало целью народного труда.

Монистичность мировоззрения советских писателей, осознание ими своей художественной деятельности как формы участия в строительстве коммунизма, иначе говоря, в осуществлении мечты, определили характер романтической струи в нашей литературе, в частности характер романтических элементов в творчестве Гайдара.

Для героя «Школы» в годы гражданской войны «светлое царство социализма» было сперва мечтой, потом целью борьбы. В той или иной форме переход от мечты к реальной борьбе за её осуществление характерен для многих героев повестей Гайдара. В соответствии с этим романтический элемент повестей выражается в пафосе, торжественности некоторых эпизодов или рассуждений, посвящённых обыденной жизни, и в то же время в поэтизации всего, что связано с борьбой: оружия, бронепоездов, трубы, призывающей к бою, или образа всадника, оберегающего границу, или образа смелого барабанщика; выражается поэтизация борьбы и в сильных, преувеличенных эпитетах, определениях, о которых упоминалось выше, в стиле высказываний Владика («Военная тайна») о верности родине.

Внутренняя тема «Голубой чашки» и «Чука и Гека» — не борьба за претворение мечты в жизнь, а изображение того счастья, которое писатель нашёл и в годы, когда борьба продолжалась, счастья открытых, душевных отношений между родителями и детьми, между семьей и окружающими её людьми. Романтика этих самых поэтических рассказов Гайдара в соответствии с их направленностью иная, чем в повестях. Она носит не торжественно-приподнятый, а лирически-мягкий характер.

Какими же стилистическими средствами определяется романтическая тональность произведения в целом или какого-либо его эпизода? Мне кажется, что наряду с характером эпитетов одно из главных стилистических средств, обусловливающих изменение тональности в повестях и рассказах Гайдара, — это отчётливость и гибкость ритмического движения[14].

Вспомним, например, внутренний монолог Серёжи, героя «Судьбы барабанщика», об оружии:

«Могут выругать и простить человека за потерянный документ. Без лишних слов вычтут потерянные деньги. Но никогда не простят и не забудут человеку, что он не смог сберечь боевое оружие! Оно не продается и не покупается. Его нельзя сработать поддельным, как документ, или даже фальшивым, как деньги. Оно всегда суровое, грозное и настоящее».

Отрывок характерен для романтически приподнятого стиля, которым Гайдар часто выражает особенно важные для него мысли. Именно ритмическим движением определяется в первую очередь высокий пафос монолога, подчёркивается его значительность. Невозможно произнести скороговоркой эти короткие, энергичные фразы.

Торжественная тональность монолога обусловлена синтаксическим строением рассуждения. Каждая, даже короткая, фраза здесь состоит из нескольких синтаксических единиц (синтагм), разделённых паузами — более или менее длительными. Например: «Могут выругать / и простить человека // за потерянный документ»[15]. В этой короткой фразе две паузы, из них одна длительная. Обилие и длительность пауз в монологе обусловлены именно синтаксическим строем — широким применением параллелизмов. Иногда это прямой синтаксический параллелизм: «Оно не продаётся // и не покупается», а иногда повторение одинаковых синтаксических конструкций и слов в соседних фразах: «потерянный документ» — «потерянные деньги», «поддельным, как документ» — «фальшивым, как деньги» — или, наконец, повторение близких по строю и лексическому составу синтагм в разных фразах: «могут выругать и простить человека» — «но никогда не простят и не забудут человеку»[16].

Монотонности Гайдар избегает многими средствами. Из шести цитированных фраз монолога на парных параллелях построены четыре. Вторая фраза дана без синтаксических параллелей, а в последней вместо парной группы трёхчленная.

Если бы весь монолог был построен на одинаковых параллелях, его эмоциональное напряжение постепенно затухало бы к концу. Ритмическое движение монолога оттенено заключительной его фразой, как бы противопоставленной по своему строю остальным (в ней нет глаголов и существительных) и особенно резко членённой. На шесть слов — «Оно всегда суровое, // грозное // и настоящее» — две паузы.

Значительность концовки подчёркнута и лексическим её составом. В предыдущих фразах торжественный, патетический их строй сочетается с несколько сниженной лексикой («могут выругать», «сработать поддельным», «вычтут деньги», разговорное выражение «без лишних слов»). К этому надо прибавить, что в двух фразах, предшествующих цитированному отрывку, контрастное соседство низкого и высокого строя как бы подготовляет эмоциональное и ритмическое движение тирады об оружии: «Плевать там, конечно, на сломанный замок, на проданную горжетку!» рядом с «Горько и плохо, должно быть, пришлось молодому Валентининому мужу». На фоне этих фраз и сниженной лексики следующих особенно торжественно и сильно звучат заключительные слова монолога — «суровое, грозное и настоящее».

Вероятно, сниженность лексики в торжественном монологе нужна была и для того, чтобы он не звучал риторично: слова высокого ряда в сочетании с пафосным строением фраз могли бы показаться неестественными в размышлениях мальчика.

Рассуждение об оружии контрастно выделено из окружающего его текста — этим подчёркнуто его самостоятельное, «отдельное» от сюжета значение. Оно вторгается в рассказ, насыщенный событиями, создает как бы затяжную паузу в быстром движении сюжета и резко отличается от окружающего его текста ритмическим строем. Одна фраза, как бы промежуточная, определяет переход от рассуждения к дальнейшему развитию сюжета: «Кошкой отпрыгнул я к террасе и бесшумно повернул ключ, потому что по лестнице кто-то поднимался». Переход определяется вторжением неожиданного сравнения («кошкой отпрыгнул я») в «деловую» фразу, описывающую действие. Сравнение несколько патетично, резко выделено из окружающего текста благодаря применению редкого, в обычной речи не встречающегося оборота (творительный сравнения) и этой патетичностью связано с предшествующим рассуждением об оружии. Но оно в то же время начинает «деловое» описание длинного ряда действий, в котором уже совершенно не встречаются ни метафоры, ни сравнения, и тем самым служит переходом.

В чём же контрастное отличие «сюжетного» текста от монолога об оружии? Вот два абзаца, написанные в том же стилистическом ключе, что и вся главка, кроме вклиненного в неё монолога.

«Потом старуха примерила белую кепку. Пошарила у дяди в карманах. Достала целую пригоршню мелочи. Отобрала одну монетку — я не разглядел, не то гривенник, не то две копейки, — спрятала себе в карман. Прислушалась. Взяла портфель. Порылась, вытянула одну красную мужскую подвязку старика Якова. Подержала её, подумала и сунула в карман тоже. Затем она положила портфель на место и лёгкой, пританцовывающей походкой вышла из комнаты.

Мгновенно вслед за ней очутился я в комнате. Вытянул портфель, выдернул браунинг и спрятал в карман. Сунул за пазуху и оставшуюся красную подвязку. Бросил на кровать дядины штаны с отрезанными пуговицами. Подвинул на край стола стакан с цветами, сиял подушку, пролил одеколон на салфетку и соскользнул через окно в сад».

Особенность изложения здесь в том, что дано чисто зрительное, как бы наблюдаемое извне, описание действий, даже не действий, а только движений в их строгой последовательности. Это словно отрывок из кадрованного киносценария. Короткие, отрывочные фразы, почти без придаточных предложений и с одним подлежащим на несколько фраз («старуха» — в первом абзаце, «я» — во втором). Весь текст совершенно «деловой» — движения и вещи, больше нет ничего. Деловой характер носят и определения — они только уточняют описание предметов («белая кепка», «красная подвязка» и т. п.). Лексический состав очень обыден — нет ни одного слова, выходящего за пределы обиходного языка. Большая часть фраз состоит только из одной синтагмы, иначе говоря, внутри фразы нет пауз. А в тех случаях, когда синтагм несколько, каждая из них без ущерба для смысла сообщения может быть отделена от соседней не запятой, а точкой. Так, смысл группы фраз — «Прислушалась. Взяла портфель. Порылась, вытянула одну красную мужскую подвязку старика Якова» — не изменился бы, если заменить точки запятыми, а запятую точкой. Напрашивается вывод, что расстановка знаков препинания имеет здесь главным образом ритмическое значение. Она усиливает стремительность повествования, придает ему напряжённо-отрывочный «стаккатный» характер.

Всё это определяет ритмический контраст с монологом об оружии, в котором каждая фраза состоит из нескольких синтагм, что в сочетании с другими стилистическими элементами, о которых шла речь, и создает впечатление плавности, торжественного раздумья, противопоставленного напряжённой отрывочности, быстрому темпу изложения сюжетных событий.

Стремительность сюжетного повествования оттенена ритмически своего рода передышками — более плавными фразами. Это достигается тем, что иногда несколько действий (или движений) даны перечислением, объединены в одну фразу. Особенно плавны последние фразы абзацев. В заключительной фразе второго абзаца — четыре действия, а первого — два.

Но в первом абзаце плавность заключения ещё усиливается тем, что здесь единственный раз дана характеристика действия и к тому же тут шесть неударных слогов подряд («пританцовывающей походкой»), что и придаёт фразе плавность.

В репликах Владика из «Военной тайны» (цитированный разговор с Толей о будущей войне) своеобразно сочетаются оба ритмических типа, о которых шла сейчас речь: стремительность действий (воображаемых Владиком) и приподнятость эмоционального строя.

«А что, Толька, // если бы налетели аэропланы, // надвинулись танки, // орудия, // собрались бы белые со всего света // и разбили бы они Красную Армию // и поставили бы они всё по-старому?»

В этой фразе нагнетаются глаголы (налетели, надвинулись, собрались, разбили, поставили — пять действий в одной фразе!). Фраза содержит очень большое количество синтагм (восемь!). В соответствии с этим в ней много пауз, и притом длительных. Обусловлена их длительность тем, что фраза построена на параллелизме составляющих её синтагм (налетели аэропланы, надвинулись танки и т. д.).

Перечисление действий, в отличие от примера, приведённого из «Судьбы барабанщика», здесь не стремительно, а замедленно. Потому оно почти так же патетично, как тирада Серёжи об оружии.

Ритмическое движение «Голубой чашки» сильно отличается от тех типов ритма, которые мы наметили в «Судьбе барабанщика» и в «Военной тайне». Это естественно — ритм находится в прямом соответствии с идеей и сюжетом произведения, с его эмоциональным строем.

На первой странице «Голубой чашки» рассказано о множестве действий, как и в цитированных отрывках из «Судьбы барабанщика» и «Военной тайны». Но характер действий и манера их изложения совершенно иные.

В «Судьбе барабанщика» и в «Военной тайне» — стремительное нагнетание волнующих событий, приближающих к драматической развязке и всё время повышающих напряжение рассказа. А в «Голубой чашке» речь идёт о «пустяках» — отец с дочкой подметают двор, чинят забор, мастерят вертушку.

Гайдар здесь не избегает, как в цитированном отрывке «Судьбы барабанщика», эмоциональных характеристик действия («мы… с досады взялись мастерить деревянную вертушку», «мне без Маруси стало скучно» и т. п.). Описание работы неторопливо, подробно, иногда окрашено юмором. Действия героев — Светланы и её отца — перебиваются наблюдениями за действиями других людей («Потом выскочила из чёрных сеней босоногая сгорбленная старуха. Ребятишек турнула, старика обругала и, схватив тряпку, стала хлопать по конфорке самовара, чтобы он закипел быстрее»). Перечислительные фразы («Мы со Светланой думали ловить рыбу, купаться, собирать в лесу грибы и орехи» и т. п.) тоже подчёркнуто неторопливы, в соответствии с их содержанием. Всё это вместе и определяет замедленный темп рассказа. Но неторопливость здесь иного характера, чем в монологе об оружии из «Судьбы барабанщика». Она не патетическая, а лирическая — ведь ничего патетичного, напряжённого нет в действиях Светланы и её отца.

В сущности, это обычный темп сказок, и он органически связан с другими элементами повествования, как бы намекающими на его сказочный характер. Иногда появляются характерные для сказок фразеологизмы, например «уйдем из этого дома куда глаза глядят». Но они сразу же переводятся в реалистический план. Светлана тут же спрашивает: «А куда твои глаза глядят?» Сказочные мотивы напоминают и уход из дома как бы в поисках справедливости («Прощай, Маруся! А чашки твоей мы всё равно не разбивали»), и приглашение встречным сопровождать их («Идём с нами, Санька… Нам по дороге, и мы за тебя заступимся»), и зачин коротенького сообщения Пашки про Саньку: «Я расскажу вам всю его историю».

Интересно, что все постоянные, определяющие творчество Гайдара мотивы присутствуют в «Голубой чашке» — военная тема (манёвры, самолёт, промчавшийся, как буря, воспоминания о гражданской войне), будничная работа советских людей («из чёрных глубоких ям тащат люди белый как сахар камень… Навалили уже целую гору»), этическая тема («фашист» Санька, обозвавший Берту жидовкой и под влиянием Пашки, сторожа, Светланы и её отца осознавший подлость своего поступка), колхозный труд, ребячьи игры, лирические пейзажи…

Но все эти мотивы находятся как бы в перевёрнутом по сравнению с повестями соотношении. Акцентированы тихая жизнь, мирный, спокойный труд и отдых, лирический пейзаж, а борьба, военная опасность, нечистые помыслы и поступки проходят приглушённо, далёкими, смягчёнными расстоянием отзвуками. Воспоминания о гражданской войне носят не боевой и драматический, а лирический характер. Санька-«фашист» оказывается, в общем, неплохим человеком и, как предполагает Светлана, «может быть, он просто дурак». Сильные, преувеличенные эпитеты и определения, которые так любит Гайдар, здесь иронически переосмыслены. Насмешкой звучит обращение сторожа: «Подойди ко мне, Санька — грозный человек… ты только слюни подбери и нос вытри. А то мне и так на тебя взглянуть страшно» или, когда купаются Светлана с отцом, «все рыбы с ужасом умчались прочь, в свою глубокую глубину», а рак «изловчившись… злобно хватил Светлану за палец».

Конфликт рассказа (опасение отца Светланы, не разлюбила ли его Маруся, обида на неё) составляет как бы фон прогулки, накладывает едва заметный налёт грусти и тревоги на радость интересных встреч, красивых пейзажей. Тревога усиливается только к концу прогулки — перед возвращением домой и встречей с Марусей. Усиливается для того, чтобы разрешиться в радостном апофеозе. Счастье торжествует: «А жизнь, товарищи, была совсем хорошая».

Конфликт на протяжении всего рассказа и особенно его центральной части как бы притушен и забавностью небольших приключений, и отражением размолвки родителей в сознании шестилетней Светланы. Он развёртывается не в драматическом, а в лирическом плане.

Гармонично и точно сочетает Гайдар самые разнообразные стилистические средства, чтобы выразить внутренний — смысловой и эмоциональный — замысел рассказа. Мне кажется, что по художественности выполнения «Голубая чашка», лирико-романтичный рассказ о счастье, самое сильное и совершенное произведение писателя.