4

4

Повесть «Шпион» (1937). Тридцатые годы. Пограничная застава и рыболовецкий совхоз на Дальнем Востоке. Переплетаются две сюжетные линии — поимка японского шпиона и дружба двенадцатилетнего мальчика-корейца Ти-Суеви с его одноклассницей, русской девочкой Наткой. Не подумайте, что дети сами ловят шпиона и совершают немыслимые подвиги в духе тех приключенческих повестей двадцатых годов, о которых приходилось говорить в этой книге. Подвиги детей есть, но вполне представимые, некоторое участие в поимке шпиона они принимают — нечаянное, вызванное случайными встречами и обстоятельствами. Формально «Шпиона», вероятно, надо было бы причислить к жанру детективных повестей, но как-то не получается — мешают характерная для Фраермана замедленность темпа повести и некоторая притушённость событий.

Казалось бы, столько всего случается на страницах повести, так экзотична обстановка (тут и колония прокажённых, и малорослый японский офицер, притворившийся прокажённым и безумным мальчиком; под предлогом безумия он скрывается от людей на вершинах деревьев), а никакой экзотичности нет и в этой повести. Обыкновенная жизнь у пограничной заставы. Пограничники спокойно, деловито выполняют свою работу — ловят шпиона и так же деловито организуют спасение леса, гибнущего от нашествия вредной бабочки «монашенки», и даже прокажённые — обыкновенные люди…

Как же получается у Фраермана, что детективная повесть с экзотическими аксессуарами оказывается вовсе не детективом, а экзотика становится обыденностью?

Прежде всего: «шпионская» линия повести и связанные с нею события воспринимаются всего лишь как фон, на котором развертывается рассказ о маленьком корейце Ти-Суеви и его переживаниях. Пожалуй, только заглавие и акцентирует шпионскую линию — по существу же она побочная и определяет лишь ход внешних событий, а всё лирико-эмоциональное содержание повести связано с линией Ти-Суеви — Натка.

Второе, что объясняет отсутствие детективной стремительности и экзотики, — это обычное для Фраермана пристальное внимание к быту, к труду, к повседневности людей, о которых он пишет, и к природе.

Ландшафт для писателя не фон событий, а полноправный элемент повествования, столь же существенный для характеристики героев, как их быт, местные обычаи и условия труда.

Снова тайга и море — на этот раз опушка тайги и берега бухты.

Ти-Суеви влюблён в свой край, и самое горячее его желание, чтобы этот край полюбила и Натка, девочка, с которой он «никогда не враждовал». А для неё край чужой, она приезжая — и с тоской вспоминает об арбузах, которые тут не растут.

Это, в сущности, основной конфликт повести.

«А чтобы Натке не было скучно в Тазгоу, чтобы ей не хотелось обратно на запад и чтобы этот край казался ей приветливее, чем другой, Ти-Суеви разрешал Натке брать всё, что она видит.

Он приносил ей даже орехи, доставая их из норок лесных мышей, и собирал для нее среди камней чилимчиков, не требуя за это благодарности.

Но если правду сказать, то всё же Ти-Суеви хотелось, чтобы Натка при этом говорила ему: «Хорошо тут у вас жить, Ти-Суеви!» Натка же этого не говорила. Она высыпала в подол к себе чилимчиков, съедала орехи и говорила:

— А у нас там на бахчах арбузы растут.

За такие слова Ти-Суеви желал ей провалиться на месте».

Я пытался уверять себя, что повесть написана о преследовании шпиона, о гибели от его руки лесовода, приехавшего спасать лес, о спокойной уверенности и сноровке пограничников, но мне это не удалось. По-моему, суть повести в другом:

«Но всё же и сейчас, сидя рядом с Наткой на скамеечке у воды, Ти-Суеви не забывал похвалить океан и нежную рыбку иваси, которую он так ловко отцеплял от сети.

Смеясь, он показывал Натке на кучи рыбьей чешуи, высохшей и блестевшей под солнцем, как медь. Ветер слегка ворошил эти кучи, ставил чешую на ребро, катил её по твердому песку и сбрасывал в море.

— Смотри, смотри! — говорил Ти-Суеви.

Но это была знакомая для Натки картина. Море везде одинаково, только берег не тот.

— Посмотри же, что тебе стоит! — попросил ещё раз Ти-Суеви.

И, заслонив ладонью глаза от блеска неподвижной воды, Натка посмотрела на скалы, торчавшие из моря. Взглянула направо, на лесистую, всегда чёрную сопку, где просеки, словно трещины, сбегали по склону вниз, и сказала, по обыкновению своему, не то, что ожидал Ти-Суеви.

— А у нас, — сказала она, — по утрам петухи поют».

Может быть, я злоупотребляю цитатами, но не могу и дальше отказаться от этого. Слишком много теряет проза Фраермана в пересказе — не передать её сдержанной поэтичности, её ритма, умения автора определять тональность повествования ощутимостью ветра, солнца, всех деталей пейзажа, появляющихся то крупным, то общим планом.

Как-то рыбаки привезли богатый улов, и председатель колхоза попросил учителя отпустить школьников хоть на час отцеплять рыбу.

В разгар работы (она изображена в предшествующей цитате), привлечённые запахом рыбы, приплыли с другого берега свиньи. «И жадность их приводила в удивление людей». Их отгоняли.

Свирепая свинья напала на Натку.

«Тогда Ти-Суеви бросился к Натке. Он не отстранил её, не встал на ее место, но обежал вокруг и сзади ударил разъяренное животное камнем. Свинья повернулась к нему…

А Ти-Суеви смеялся. Он сбросил свои соломенные туфли, одежду и вошёл в теплое море.

А свинья, трясясь от собственной тяжести, всё бежала. Каждый шаг по камням утомлял её. Но ярости в ней ещё оставалось так много, что вслед за Ти-Суеви она кинулась в мелкие волны.

И тотчас же всё стадо, собравшееся на берегу и подгоняемое камнями и криками мальчишек, вошло в воду.

Оно поплыло назад, к берегу, над которым возвышались фанзы.

А впереди, далеко обогнав всё стадо, плыл мальчик. Голова его блестела от пены.

Он вышел на песок, взобрался на высокий камень и долго стоял там, голый, как деревцо, лишённое всех листьев».

Он увидел, вернувшись, на лицах старших одобрение, в глазах младших — восторг и зависть к его смелости…

Но даже высшая похвала старого человека не развеселила Ти-Суеви. Он чувствовал себя несчастным потому, что свиньи напугали Натку и она теперь уже никогда не скажет: «Хорошо тут у вас жить, Ти-Суеви».

И вот — мы ещё недалеко ушли от начала повести, а уже нам ясен привлекательный и своеобразный облик мальчика, его весёлая смелость, его нежность, его сноровка жителя тайги и морского берега. Мы чувствуем и остроту душевной драмы мальчика — Натка не любит его края. А его любовь к своему краю глубока и осознанна — черта, редкая для его лет.

«Он любит глухой лес. В ветер, когда по вершинам его шагала буря, он напоминал Ти-Суеви море — так же качался он и шумел. И в тихую погоду любил его Ти-Суеви. Тогда сосны скрипели, как барки, и всегда по стволам кедров, точно зверёк, снизу вверх и сверху вниз пробегал лёгкий треск. Лес никогда не был спокоен и тих. Он жил. И если Ти-Суеви хотел, то мог слышать даже его дыхание».

Слова, которых так ждал Ти-Суеви от Натки, — «Хорошо тут у вас жить» — произносит пограничник Сизов. И за эту привязанность к лесу мальчик ставит его даже выше, чем Натку.

С лесом связаны почти все события повести — и поиски шпиона (его случайно обнаружил на верхушке дерева Ти-Суеви), и спасение заражённой «монашенкой» рощи совместным походом пограничников, рыбаков, школьников, и убийство лесовода шпионом, и, наконец, путь по тайге Ти-Суеви с Наткой.

Писатель отдал Ти-Суеви добрую долю своей любви к тайге. Но и себе оставил немало. Всеми органами чувств и сердцем воспринимает он суровую красоту леса, находит слова для её изображения, равно далёкие и от пейзажа стандартов, и от нарочитости или вычурности.

«Лесная тишина вышла на дорогу, и только справа раздавался еле уловимый шорох, — может быть, это бурундук обходил муравейник или просто выпрямлялись и потягивались ветки, собираясь поудобнее заснуть».

Или — «А тьма внизу сгущалась, как смола. Луны не было. Только звёзды вырастали в глубине над лесом».

Или — о поражённом «монашенкой», опутанном густой паутиной и умирающем участке: «Лес потихоньку звенел, жаловался, тряслись на осинах листья». Или неожиданный эпитет — «Железный мрак в лесу».

Лиричность пейзажей неразрывно связана с изображением дружбы? первой любви? Ти-Суеви. Нет ни слова в повести о любви, но присутствует лирическая атмосфера её близости, её раннего утра. «В Тазгоу не растут арбузы», — много раз вспоминает мальчик, и это становится для него образом равнодушия Натки и к тайге, и к нему самому — таким неотделимым чувствует он себя от природы. А ведь Натка вовсе не равнодушно отнеслась к тому, как отважно и умело он защитил её от свирепой свиньи. Это выражено, как обычно у Фраермана, скромной деталью — Натка бережно принесла и положила на камень у ног Ти-Суеви забытые им на берегу грязные соломенные туфли.

Нераздельность помыслов Ти-Суеви о своем крае и о Натке определяет, на мой взгляд, своеобразие повести, художественное открытие писателя. В конце повести душевный конфликт Ти-Суеви разрешается торжеством.

Натка тоже совершила подвиг. Обнаруженный, уже раненный шпион пытается спастись бегством. Натка, которую он встречает на пути, «упала на землю, под самые ноги бегущему, как учил её однажды Ти-Суеви».

Фабульные случайности, как и в прежних повестях Фраермана, хорошо мотивированы — и то, что Ти-Суеви первым обнаружил шпиона, спрятавшегося на дереве, и то, что Натка оказалась на пути его бегства. Но хоть крепко и стройно слажен сюжет, в нем, пожалуй, есть некоторая искусственность. Очевидно, это потому, что здесь, как и в более ранних повестях, случайностей слишком много. Чересчур симметричным кажется построение: подвиг Ти-Суеви (спасение Натки от свирепой свиньи) — подвиг Натки, бросившейся под ноги шпиону; обнаружить шпиона помог Ти-Суеви, задержать его — Натка.

Но в конечном счете предлагаемые обстоятельства выполняют свою роль: проясняют характер и облик главного героя повести Ти-Суеви, характер и облик настолько своеобразный, что ему, кажется, не найти родственников в нашей литературе.

Ти-Суеви и Натка возвращаются после бурных событий дня. И неожиданными были для мальчика слова Натки:

«— Хорошо тут у вас жить, Ти-Суеви, — вдруг сказала она.

Он посмотрел ей в лицо.

Она говорила правду.

Тогда Ти-Суеви опустил глаза к земле. Он улыбнулся. Он взял руку Натки в свою и снова оставил, чтобы забежать вперёд и отшвырнуть ногой несколько острых камней, лежавших на её дороге.

… Дети двинулись дальше по берегу, к бухте. Они шли, а у ног их, как на цепях, качался и тихонько скрипел океан.

Ворчал прибой, катаясь по твердому песку, журчал на гравии, ворочался меж высоких и низких скал.

И, шагая вдоль границы прибоя, Ти-Суеви думал о том, что теперь, пожалуй, он не станет разводить в Тазгоу арбузы, если Натке и без них здесь жить хорошо».

Так, лирическим аккордом, кончается повесть. Время написания отразилось на фабуле, а характер таланта Фраермана определил строй мягкого и задумчивого рассказа о ранней заре любви мальчика-корейца, бесконечно преданного своему краю, и о крае, которому предан писатель.