Дети в произведениях Ибсена

Дети в произведениях Ибсена

Ибсен принадлежал к числу писателей, о которых не может установиться определенного общепризнанного мнения. О нем существует множество разногласий, у него столько же почитателей, как и врагов. Это объясняется тем, что в его творчество входят самые различные элементы, и все они достигают у него своего крайнего проявления; моралист и упрямый обличитель, поэт, психолог и символист нестройно соединились в одном лице. Негодующий, сухой голос моралиста иногда настойчиво заглушает протест со стороны художника; вдохновение поэта подчас пробивается страстным порывом необузданной фантазии и доходит до горячечного бреда, вопреки рассудку и во вред замыслу.

Из будничной действительности, населенной реальными лицами, мы попадаем в мистический мир, полный суеверий, сталкиваемся с загадочными, необъяснимыми существами. Часто читатель, охлажденный его доктринерским, морализующим тоном, смущенный неясными, затемняющими действие символами, произносит свое окончательное резкое суждение об Ибсене, не желая видеть за этим всегда оригинального, целомудренного борца за правду, поэта, одаренного могучей фантазией, способной на возвышенный, смелый полет, одинаково прекрасно передающего и дикую волю человека, и таинственно-нежное движение его души, не хотят видеть, наконец, чуткого психолога, проникающего в самую глубь человеческого сердца. И все эти качества отмечены независимым, своеобразным творчеством, на всем лежит печать его индивидуальности, его дерзкого, подчас неуклюжего, но всегда свободного ума. Тот, кто не признает смешения реальной жизни с фантазией, кому не понятно слияние мистического и будничного элементов, первые и страстные порывы среди житейской прозы, тот да простит Ибсену его не всегда ясные образы за те страницы, в которых торжествует ярко реалистическое творчество, за уверенность и простоту действия, за изумительно тонкий психологический анализ! Ему одинаково открыты все человеческие души: с непримиримой злобой проникает он в эгоистично-трусливые мысли мелкого, пошлого буржуазного люда, смело врывается в гордые замыслы одиноких, титанических натур, открывает перед нами самые сложные движения женского сердца, с любовью и бережно касается тончайших струн детской души.

Ничто не заставляет нас так задумываться над внутренним миром детей, как произведения великих писателей, сумевших жизненно воспроизвести их и художественно осветить их интимную жизнь. Если они и не говорят нам ничего нового и только отражают действительность со всеми ее темными сторонами, то их великая заслуга уже в том, что они многое уясняют нам своим рельефным изображением среды и условий жизни, влияющих на ребенка. Среди таких писателей Ибсен занимает выдающееся место, и в литературе, посвященной детской жизни, его произведения являются ценным вкладом.

Эти дети Ибсена, о которых будет речь в настоящем очерке, совершенно лишены той загадочности и того символизма, которые дразнят нашу мысль в других его действующих лицах и смущают читателя своей неопределенностью, открывая ему слишком широкую сферу толкования. Они, подобно диккенсовским детям, трогают и умиляют нас, заставляют сочувственно вглядываться и вдумываться в их жизнь. Они почти всегда являются жертвами жизненных обстоятельств. Эгоизм родителей, отсутствие любви, ненормальные условия безжалостно давят и уничтожают их. Взрослые заняты своими личными счетами, стремятся к разным целям, ссорятся, оскорбляют друг друга; мрачно развертывается картина их столкновений, и рядом с этим растут ни в чем не повинные, недоумевающие дети, о которых все забывают и которых опрокидывает эта непонятная волна человеческих страстей. Один спешит со своими злобными обличениями и, не останавливаясь ни перед чем, шагает через препятствия, среди которых находятся и дети, другой, не задумываясь, срывает свое оскорбленное чувство на ребенке, и со страниц ибсеновских драм из-за множества угрожающих, пошлых и загадочных лиц на нас смотрят испуганные, грустные детские глаза, полные немого вопроса… На некоторых детских типах, представляющих глубокий психологический интерес (как Гильда Вангель и Гедвиг Экдаль), Ибсен останавливается с особой любовью и своим тонким анализом освещает их характеры с совершенно новой стороны. Другие у него очерчены более поверхностно, беглыми штрихами, и он пользуется ими скорее как орудием, благодаря которому ярче выступает безнравственность окружающих их взрослых людей. И в тех драмах, где, хотя молча, присутствуют дети, обвинения против современного строя жизни, накипевшие в душе Ибсена, выливаются с особенной страстью и звучат красноречивее.

Остановимся прежде всего на одной из позднейших его пьес, носящей название героя — «маленького Эйольфа». Перед нами открывается простая безотрадная история детской жизни, загубленной эгоизмом и бессердечием родителей.

Бедный литератор Альмерс, принужденный давать уроки ради своего существования, женится на богатой, прекрасной Рите, частью чтоб положить конец своей нужде, отчасти же сильно увлеченный ее волнующей, беспокойной красотой. Через год у них родится мальчик. Но страсть заставляет их забывать о ребенке, и однажды Рита оставляет его заснувшим на столе и увлекает своего мужа в соседнюю комнату, где, среди ласк, объятий и поцелуев, они совершенно забывают о нем.

«В этот миг, — говорит Альмерс, — мы приговорили его к смерти!» Мальчик просыпается, падает со стола, и с того времени растет жалким калекой, искривленным, хромым уродцем. Родители «с каким-то тайным трусливым раскаянием боятся его», их угнетает вид костылей, которые мальчик должен носить с собой; Альмерс заботится лишь о его обучении, холодно заставляет его учиться и читать, не вникая в жизнь и потребности детской души, и слабая, хилая фигурка мальчика целые дни сидит, сгорбившись, над книгами; его детскую голову упорно наполняют сухими, утомительными знаниями. Рита вся поглощена своей ревнивой страстью к мужу; ее мучает сознание, что он уже не удовлетворяется одной ее любовью, снова вернулся к своим литературным занятиям и принялся за ученое сочинение «об ответственности человека»; она ненавидит эту работу, за которой он просиживает до поздней ночи. Ибсен вводит нас в этот мир в то время, когда Альмерс только что вернулся после шестинедельного путешествия в горы. Там, наверху, близко к природе, к снеговым вершинам и горным озерам, в нем совершается переворот. Любовь к Рите и умственные занятия отдаляются от него, несчастный маленький Эйольф все глубже проникает в его сердце, и он принимает решение бросить свою книгу «об ответственности человека» и вместо этого подумать о собственной ответственности перед сыном. Вернувшись домой, он делится этим решением с Ритой. «Я посвящу теперь все силы на то, чтобы по возможности облегчить ему его несчастье, — говорит он. — Я помогу ему привести его стремления в соответствие с тем, что для него возможно, чтоб его желания не были направлены на то, что ему всю жизнь будет недоступно!..» Это решение, проснувшееся в Альмерсе несколько поздно, вполне разумно. Хотя мальчик и прикован к книгам, но взоры его часто, с тайным желанием, украдкой устремляются на более широкие горизонты; его манят к себе высокие горы, и он мечтает когда-нибудь подняться на них, он хочет научиться плавать, хочет сделаться солдатом, и, чтобы создать себе хоть маленькую иллюзию того времени, когда он будет сильным, храбрым человеком, надевает иногда маленький мундир с золотыми шнурками, но в то же время не решается показаться в этом наряде перед чужими мальчиками, зная, что они будут смеяться над ним.

В дом Альмерса приходит сморщенная старуха в салопе и старомодной шляпке, заявляет себя истребительницей крыс и предлагает свои услуги. Об этой крысыловке давно ходят слухи, воображение мальчика затронуто, он видит в ней сказочное существо и с напряженным любопытством и страхом прислушивается к ее словам. Старуха рассказывает, как она с помощью музыки вызывает грызунов из их нор и заманивает их в воду. Голос ее, то угрожающий, то насмешливый, то вкрадчивый, усиливает фантастическое впечатление ее рассказа. Она со сверкающими глазами рассказывает, как в былое время завлекла в воду и своего возлюбленного, и он теперь там же, где и крысы, «там так тихо, темно и хорошо…» Эта сценка с полусумасшедшей, полусказочной старухой хотя и носит случайный, причудливый характер, но передана с большим мастерством, и нам ясно, что старая крысоловка оставляет после себя тягостное чувство и что маленький Эйольф потрясен этим впечатлением и, как бы повинуясь неодолимой силе, следует незаметно за ней. Оставшись с женой, Альмерс продолжает развивать перед ней свои новые убеждения и взгляды, и тут обнаруживается весь чудовищный эгоизм и мучительная страсть, пожирающая Риту.

Она с горькой иронией напоминает мужу, как встретила его накануне ночью — на ней было белое платье, ее чудные волосы были распущены по плечам, на лампе был надет розовый абажур, на столе стояло шампанское, вся атмосфера была пропитана негой, все манило его забыться в горячих ласках, но ничто не могло изменить серьезного настроения, с которым Альмерс вернулся домой, ничто не помешало ему прежде всего заговорить о маленьком Эйольфе. Этого Рита не может простить ему, и горькие жалобы и бешеная ревность слышатся нам в ее упреках, порой прерываемых какой-то истерической страстностью. «Прежде работа отнимала тебя, — говорит она со слезами, — а теперь в голове у тебя еще худшее!..»

Альмерс (возмущенно). Худшее? Так по-твоему, ребенок хуже?

Рита (резко). Да, хуже, для наших отношений хуже, потому что ребенок ведь еще одно лишнее человеческое существо… (с возрастающим волнением). Но я не допущу этого, Альфред!.. Ты должен принадлежать весь одной мне, безраздельно…

Альмерс. Я должен разделиться между тобой и Эйольфом.

Рита (тихо, дрожащим голосом). Я желала бы, чтобы он никогда не родился!.. Я хочу жить полной жизнью, — говорит она немного дальше, — я не могу быть матерью Эйольфа и больше никем.

Невыразимо тяжело читать этот диалог, в котором родители злобно упрекают друг друга из-за маленького, хилого существа, никогда не знавшего ни любви, ни ласки. «Стоит тебе назвать имя Эйольфа, — говорит Рита угрожающе, — как ты становишься нежен и твой голос дрожит!.. О, я почти готова желать, чтоб…» Но не долго приходится этим кощунственным обвинениям падать на детскую голову: маленький Эйольф идет вслед за старухой до самого фиорда и, стоя на мостике, не отрывая глаз, как заколдованный, следит взглядом за тем, как она отплывает на лодке. От слабости и напряжения у него кружится голова, и он падает в воду. Он не умеет плавать, не в силах бороться с опасностью, и течение уносит его в открытое море. Одни костыли всплывают на поверхности воды. Мальчик погиб — нет больше предмета раздора, ревности и обвинений!.. Все это происходит в первом акте, но еще в двух последующих мы видим, как осиротевшие родители бродят бесцельно по лесным тропинкам близ моря, мы видим их сидящими на старой скамейке возле фиорда с тупо устремленным взором на воду, и на фоне туманной, дождливой погоды и тяжелых желтоватых туч еще мрачнее выступает их душевное состояние. С какой-то злобной радостью бросают они друг другу в лицо горькие, ужасные упреки, выискивая самое больное и жестокое, что только может сказать один человек другому. Запоздалое раскаяние заставляет их сознаться, что никогда ребенок не был близок и дорог им.

«И так горевать о маленьком чужом мальчике!» — восклицает Рита.

В конце драмы настроение становится более элегичным, торжественным и важным; измученные всем пережитым, они решают попытаться служить беднякам и заботиться о чужих детях, устремив при этом духовные взоры кверху, к «великому безмолвному небу». Но мы знаем, что еще долго со дна фиорда их будет преследовать днем и ночью взгляд «широко раскрытых детских глаз…»

Вот перед нами шумная социальная драма с уверенным и сильным действием, с бурными народными сходками, с барабанным боем, с редактором газеты и продажной печатью, со свистом и ревом негодующей толпы. В ней среди всех волнующихся действующих лиц мелькают два детских личика — двух школьников, сыновей героя драмы. Они мало действуют и говорят, порой совершенно исчезая за взрослыми, и остаются в конце жертвами той бури, которая разразилась между их отцом и всем обществом; но и те немногие черты, которыми они обрисованы, заставляют нас сочувственно следить за ними. Знакомясь с душевным складом д-ра Штокмана, этого бескорыстнейшего борца за правду, беспечно-самоотверженного идеалиста, чуждого всякого личного интереса, мы начинаем понимать и жизнь его детей. Сначала он является перед нами добродушным семьянином, наивно и доверчиво относящимся к окружающим; когда же ему приходится столкнуться с трусливым эгоизмом, подкупностью и лживостью своих сограждан, в нем пробуждается лев, он громит речами, неутомимо, упрямо добиваясь правды; он, не задумываясь, выступает один против всех, зная, что это лишит его заработка и всех средств к существованию. Он остается непреклонным и тогда, когда жена напоминает ему о детях и о том, что им грозит в будущем. «Я хочу сохранить право смотреть моим детям прямо в глаза!» — решительно заявляет он. Мальчики еще малы, чтобы понимать то, что перед ними происходит. Они полны детской наивности и неведения и мечтают стать в будущем викингами, чтобы иметь право делать все, что захочется, и не зависеть ни от кого. Добродетельная, заботливая г-жа Штокман педантично следит за их словами и поступками, устраняя от них все двусмысленное. Но наступает минута, когда и она забывает свою осторожность и, руководимая любовью к мужу и сознанием его правоты, возмущенная, что весь город восстал против одного человека, решительно восклицает: «Ну, так я им покажу, что и старая баба может хоть раз в жизни выказать мужество! Отныне я заодно с тобой, Томас, — не падай духом! Я велю и нашим мальчикам идти за тобой!..»

В этой суровой, честной атмосфере, где общее благо, истина и справедливость заставляют отказываться от личного благополучия, где убежденный революционер выглядывает ежеминутно из-за мирного семьянина, растут оба мальчика, и хотя и не принимают еще сознательного участия в жизни, но и над ними тяготеет уже участь, избранная их отцом. Присутствуя с матерью на народной сходке, где он говорит речь и где оскорбленная толпа заглушает его слова негодующими возгласами и свистом, они с остервенением набрасываются на шумящих школьников и вступают с ними в драку. Учитель советует им на время прекратить посещение школы, и они гордо и с сознанием своей правоты возвращаются домой.

Д-р Штокман. Отлично! Я сам буду учить вас, но не той чепухе, что в училище…

Мальчики. Ура!

Д-р Штокман. Я хочу сделать из вас свободных, благородных людей. И школу мы устроим в том зале, где они объявили меня врагом народа…

Мартин. А что мы будем делать, папа, когда мы станем свободными и благородными людьми?

Д-р Штокман. Тогда, мои мальчики, вы прогоните хищников далеко на запад.

Ибсен любит одиноких свободных людей и охотно готовит и воспитывает и детей к этому поприщу; в них уже с раннего возраста живет мрачная решимость «стоять одиноко на арене жизни», готовность бороться с неправдой и бесстрашно выступать против толпы. Многие его герои отмечены этой отчужденностью, стремлением освободиться от условностей жизни и стать в стороне независимым и свободным, но несомненно, что из них всех — возьмем ли мы туманный титанический образ Брандта, мрачного, покинутого Габриэля Боркмана, суеверно тревожного героя Росмерсгольма — нам ближе и понятнее всех честный, энергичный «враг народа» с его самоотверженной, преданной семьей. Заметим мимоходом, что многие не могут простить Ибсену прозаической, не художественной завязки этой драмы (заражение миазмами водопроводных труб города), отсутствие поэтического элемента в ней, неправдоподобность некоторых поступков героя. Читатель не хочет понять, что здесь, как и во многих других его произведениях, следует искать поэзию в самой искренности и силе замысла, в речах и мыслях героя, составляющих суть драмы, и что когда идея автора прорвется бурным потоком, она сорвет и унесет в своем могучем течении всю случайную внешнюю оболочку…

Изумительной тонкости и глубины достигает Ибсен в воспроизведении девочек-подростков в том нежном, изменчивом возрасте, когда в их душах все еще так смутно, когда из-за ребенка начинает выглядывать женщина с ее запросами и тревогой, а серьезная вдумчивость по-прежнему сменяется детской беспечностью, когда надо бережно и чутко подступать к молодому существу, зная, что неосторожным прикосновением можно смять полуразвернувшуюся душу. Эту распускающуюся, трепещущую юность мы чувствуем в Гильде Вангель, этом прелестном подростке из «Женщины с моря».

Дикой свежестью, кипучей жизнью веет на нас от этой умной, порывистой девочки с ее ребяческими выходками, молодым задором и впечатлительным, любящим, требующим любви сердцем. Самые условия жизни и обстановка, окружавшая ее с детства, способствовали развитию этих черт. Ранняя смерть матери, тихая жизнь в маленьком приморском городке между слабым, любящим отцом, предоставлявшим ей полную свободу, и кроткой, замкнутой в себе сестрой Болеттой; суровая северная природа, огромный запущенный сад, в котором Гильда предается своим мечтам, все это способствовало развитию самостоятельного, фантастически настроенного ума в этой своеобразной, сумасбродной головке. С чутким любопытством приглядывается она к жизни: все новое, непонятное влечет ее к себе. Многое, что происходило прежде незаметным, начинает приковывать внимание, взор сознательнее останавливается на людях и их отношениях, и эти отношения тревожат и волнуют юную душу, полную удивления и радости перед пробуждающимися в ней новыми чувствами. Это то время, которое заставляло Наташу Ростову просиживать целые часы на окне отрадненского дома и со слезами волнения и восторженной радости вглядываться и вслушиваться в благовонную ночь. «Так бы подхватила себя под коленки — туже, как можно туже… и полетела бы!..»

С любопытством присматривается Гильда ко всем лицам, с которыми сталкивает ее жизнь. Она наблюдает за учителем сестры Болетты, бывающим у них в доме; молодой чахоточный скульптор Лингстранд тоже занимает ее воображение, и она то беседует с ним покровительственно, с серьезностью взрослой женщины, то неожиданно впадает снова в детский тон. Ее отец, доктор Вангель, нашел болезнь Лингстранда неизлечимой; ей жаль его, но бьющая через край жизнерадостность берет подчас верх над состраданием. Легко и быстро взбирается Гильда на вершину горы, заставляя бедного юношу следовать за собой, и с любопытством наблюдает, как он, задыхаясь, с трудом поднимается в гору.

Она забрасывает его вопросами, не дав ему передохнуть, настойчиво заводит речь о его болезни и слабости, и тут же утешает его уверением, что когда он поедет лечиться на юг, то вернется совершенно здоровым. Когда Болетта начинает упрекать легкомысленную сестру за такие разговоры, Гильда задумывается и сознается, что она так «возится» с ним только ради его болезни. И не то, чтоб ей жаль было его! «Но это так занимательно!..Смотреть на него и слушать, что это не опасно… И говорить, что он поедет за границу, и что он будет скульптором… Он всему этому верит и так страшно радуется… А ведь ничего этого не будет никогда!.. Он не проживет долго… Ах, как интересно думать об этом!» «Да, именно, я считаю это, — упрямо подтверждает Гильда в ответ на возражения Болетты, — я позволяю себе это!..»

Болетта. Гильда, ты злая девочка!

Гильда. И хочу быть злой! Нарочно!

Эти неожиданные скачки мысли, переходы от жалости к упрямству и шаловливой, своевольной выходке, эта изменчивая, вечно вибрирующая впечатлительность составляют сущность души Гильды.

Приведем ее разговор с тем же Лингстрандом, состоявшийся несколько позднее, когда между ними уже завязались дружеские, доверчивые отношения. Гуляя с ним по саду и наблюдая за идущей впереди Болеттой с ее учителем, Гильда делится с ним впечатлением.

Гильда. Я почти уверена, что он делает ей предложение.

Лингстранд. Но Болетта не пойдет за него, в этом я уверен.

Гильда. Нет. Она находит, что он стар. И потом, он скоро будет совсем лысым.

Лингстранд. Не только потому. Она все равно не пошла бы за него. Она обещала другому думать о нем…

Гильда. Ах, так это о вас самом она, верно, должна думать? Она обещала вам это? И что же, когда вы вернетесь, вы сделаетесь ее женихом?..

Простодушный Лингстранд доверчиво заявляет, что ему нужно только сознание, что где-нибудь в уголку мира «о нем тихо мечтает молодая, нежная, молчаливая девушка», что это придаст ему энергию, будет вдохновлять его к труду, но что когда он вернется, Болетта будет стара для него, и сама Гильда гораздо больше ему подойдет. «Может быть, вы и будете тогда похожи на свою сестру», — добавляет он.

Гильда. Вы этого хотели бы?

Лингстранд. Да, кажется. Но теперь, это лето, я хочу лучше, чтоб вы были именно такой, какая вы есть.

Гильда. Такой я вам нравлюсь лучше всего?

Лингстранд. Да, такой вы мне очень нравитесь.

Гильда. Ну, а скажите мне, как художник, вам нравится, что я всегда хожу в светлых платьях?

Лингстранд. Да, очень нравится.

Гильда. Но скажите… как художник… какова, по-вашему, я буду в черном? Во всем черном… Будет это идти мне? (Смотрит перед собой). В черном по горло. Кругом черные складки, черные перчатки и сзади длинный черный шлейф… Мне кажется, что это ужасно увлекательно!

Излишне останавливать внимание читателя на художественной правдивости этого диалога, в котором проявляется бессознательно пробудившееся кокетство девочки.

На сером, однообразном фоне жизни Гильды рядом с нежной, заботливой Болеттой, смягчающей ее резкие выходки и думающей про себя о своей неудавшейся жизни, и тихой, озабоченной фигурой отца рельефно выступает яркий, тревожащий, загадочный образ «женщины с моря». Когда Вангель женится вторично и вводит в свой дом красивую, нервную, изменчивую, как море, и непонятную окружающим Эллиду, этот таинственный и новый характер не мог не поразить живое воображение девочки. Ее бесконечно влечет к себе эта чуждая всем, так не похожая на окружающих мачеха, ее сложный внутренний мир, тайна, которой она обличена, и понемногу та тревога и недоброжелательство, с которыми Гильда присматривается к ней, переходят в страстную привязанность и восторженное поклонение. Но Гильда глубоко хранит это про себя, это ее тайна, и мы только по некоторым отрывочным словам догадываемся о чувстве, которым наполнено ее сердце. Мачеха почти не замечает ее, проводит все дни погруженная в собственный мир, в ту драму, которая совершается в ее душе, и не подозревает, как страстно тянется к ней рядом детское сердце, жаждущее любви и ласки с ее стороны. Эта отчужденность мучает Гильду, ее гордость страдает и, замкнутая в себе, наперекор своему чувству, она с насмешкой издали делает наблюдения над мачехой, презрительно называя ее «женщиной с моря» и не доверяя ей. «Разве можно верить ей, малютка, — с серьезной важностью замечает она сестре, — ах, нет, она не подходит к нам. И мы к ней тоже. Бог знает, для чего папа взял ее в дом»… Она ревниво следит за отношениями отца и мачехи, чутко угадывая, что они переживают тяжелую, мучительную борьбу. Иногда у нее невольно прорывается ее настоящее чувство к Эллиде. Когда отец сообщает дочерям, что она уедет к себе на родину, Гильда, пораженная, на миг выдает себя.

Гильда (подскакивая к Эллиде). Ты уезжаешь? Ты уезжаешь от нас?

Эллида. Что ты, Гильда? Что с тобой?

Гильда (овладев собой). Нет, ничего. (Вполголоса, отвернувшись). Уезжай себе!

И когда разрешается тяжелая драма, происходящая между взрослыми, когда расходятся тучи, делающие под конец атмосферу пьесы чересчур сгущенной и тягостной, Гильда, слыша от отца, что Эллида остается с ними, боясь поверить этому, тревожно подходит к ней с вопросом: «Так ты все-таки остаешься с нами?»

Эллида. Да, дорогая Гильда… если ты хочешь быть со мной…

Гильда (борясь между слезами и радостью). О, Господи!.. хочу ли я…

Это было первое сердечное слово, сказанное ей мачехой, и сердце Гильды широко и восторженно распахнулось и готово безраздельно отдаться этой ласке.

Гильда принадлежит к цельным, страстным натурам, способным дойти до экзальтации; все силы ее ума и чувства могут сосредоточиться на одном, разгореться в яркое пламя и увлечь ее на все. Такие натуры бывают способны на подвиг и на безумие, они одинаково близки к озлоблению и к страстной беззаветной любви — в зависимости от тех жизненных влияний и толчков, которые направят их.

Мы расстаемся с Гильдой после того, как происходит примирение между ее отцом и мачехой, после того, как новая мирная жизнь, казалось бы, вступает в этот тревожный уголок. Но мы знаем, что Гильда не примирится с будничным существованием, ее воображение всегда будет искать ярких красок, так же, как «женщина с моря» едва ли удовлетворится тихой «земной» жизнью, едва ли найдет себе покой в мещанском счастье, созданном ее кротким мужем! И Ибсен показывает нам Гильду несколько лет спустя, когда, в расцвете молодости, полная веры в себя, она является к строителю Сольнессу требовать его любовь и обещанное царство. Мы не помним по первому знакомству с Гильдой этого детского эпизода, который столько лет занимал ее воображение, но мы охотно верим, что нечто подобное могло случиться с ней. Фантазией и сердцем девочки когда-то в раннем детстве завладел архитектор, строивший церковную колокольню. Он приезжал ненадолго, но его яркий, величавый образ, его мощная фигура на самой верхушке колокольни, когда он, на глазах у восторженно приветствовавшей его толпы, возложил венок на шпиц в знак окончания работы, — все это навсегда врезалось в памяти девочки. Это зрелище привело ее в экстаз, и когда, спустившись вниз, этот герой поцеловал ее и сказал, что она похожа на маленькую принцессу и что через 10 лет он вернется за ней и даст ей королевство, она прониклась сознанием важности этого момента и решением ждать обещанного дня. Проходят долгие 10 лет, но во взрослой девушке продолжает жить та же уверенность, что сказочный принц явится за своей принцессой, и когда этого не случается, то она сама идет за ним.

Многие комментаторы Ибсена видят в этой драме с фантастической подкладкой целый ряд символов, причем Гильда олицетворяет собой, по их мнению, идейный порыв молодости, разрушающий старые традиции, а безнравственный эксплуататор Сольнесс является аллегорией вечного, бессильного стремления к идеалу. Мы можем не углубляться в подобные толкования, когда перед нами живые, яркие существа, облеченные в плоть и кровь, заставляющие верить в них и понимать их поступки. Гильда в «Сольнессе» несомненно есть олицетворение молодости — блещущей, смелой, бурной молодости; она хочет видеть в строителе свой идеал. Хочет, чтоб теперь, 10 лет спустя, он остался прежним героем; ей невыносима одна мысль, что человек, о котором она мечтала всю жизнь, мелкий, трусливый эгоист. «Дайте же, дайте же мне увидеть вас стоящим опять высоко и свободно, — страстно умоляет она его, — я хочу этого… Один только раз!.. сделайте опять невозможное!» И эта жажда поверить в непогрешимость своего идеала руководит всеми мыслями Гильды, заставляет ее требовать даже жестоко-бессмысленного поступка, упорно добиваться, чтоб строитель по-прежнему взошел на высоту, зная, что он страдает головокружением и не вынесет этого… Ее восторженный экстаз переходит в безумие, когда она видит его на вершине дома и приветствует при его падении; здесь она является уже фанатиком своей идеи. Невольно приходит в голову, что щедро одаренная, цельная натура Гильды не выразилась бы в эксцентричных выходках и в противоречивом, сумасбродном существовании, если бы с детства была разумно направлена и все ее богатые способности нашли бы себе в жизни исход и применение.

Ее смелая, неожиданная речь искрится умом, внезапная детская шаловливость делает ее минутами прежним своенравным ребенком. «Я дикая, лесная, хищная птица, — говорит она, — почему бы мне и не быть хищной, не выходить на добычу, не захватывать когтями то, что мне нравится?..» Действительно, она такая же «дикая, лесная птица», какую мы видели в девочке-подростке из «Женщины с моря», и ей мы обязаны одним из лучших, ярких страниц Ибсена; ее беседы с Сольнессом, занимающие собой почти всю драму, — перл художественного творчества и глубокой психологии.

Теперь мы подходим к одной из самых трогательных, прелестных детских фигур, к одному из нежнейших типов, воспроизведенных Ибсеном. Эта хрупкая, застенчивая девочка с безгранично любящим сердцем с первого своего появления вызывает в нас волнение и жалость. Мы говорим о Гедвиг Эдкал из драмы «Дикая утка».

Среди самой повседневной серой обстановки, в бедном ателье фотографа родилась и выросла эта странная, тихая и задумчивая девочка. Трое людей окружали ее с детства, и в них сосредотачивался весь ее мир. Она целыми днями видела перед собой согнувшуюся над перепиской жалко-беспомощную фигуру деда и добрую, всегда озабоченную мать, обезличенную непрерывным трудом. Эта кроткая женщина, угнетенная своим прошлым, постоянно обращает взоры дочери на будничные стороны жизни, она жалуется на дороговизну жизни, на отсутствие жильцов, на леность и легкомыслие отца. Этот отец составляет смысл, цель и свет всей жизни маленькой Гедвиг. Его неровности, его неожиданные переходы от меланхолии к возбуждению, его сумасбродство и слабости делают его неотразимо привлекательным и дорогим для нее. Иногда Гедвиг относится к нему, как к большому ребенку, лаская, оберегая его от неприятных впечатлений, заботливо стараясь навести его мысли на более веселый предмет.

В детском сердце часто живет эта потребность оказывать покровительство старшим, заступаться за них, любить их еще более за их слабости и недостатки. И как часто такая беззаветная детская любовь сосредотачивается на легкомысленной, эгоистичной матери, на бесхарактерном, порочном отце! В этом случае детей влечет радостное чувство возможности прощать, мучиться, жалеть… В них развита необычайная способность сострадать, и объект этой жалости, причиняющей им мучительную тревожную любовь, часто вырастает в их глазах в героя и мученика. Вспомним хотя бы заключительную, болезненную привязанность Неточки Незвановой к ее изленившемуся, всегда пьяному отчиму. Вот какими словами у Достоевского говорит она об этом чувстве: «Во мне жила какая-то безграничная любовь к отцу, но чудная любовь, как будто вовсе не детская. Я бы сказала, что это было скорее какое-то сострадательное, материнское чувство, если бы такое определение любви не было смешным для ребенка. Отец казался мне всегда до того жалким, терпящим гонения, до того задавленным, что для меня было страшным, неестественным делом не любить его без памяти, не утешать его, не ласкаться к нему, не стараться о нем всеми силами. Но до сих пор не понимаю, почему мне могло войти в голову, что отец мой такой страдалец? Кто внушил мне это?..» и т. д.

С какой трогательной заботливостью Гедвиг, сидя вечером рядом с матерью, считающей расходы, и поджидая возвращения отца, раздумывает о том, как ему хорошо сидеть в богатом доме за богатым столом и «есть много разных хороших вещей». «Наверно, папа придет в хорошем настроении духа… Как ты думаешь, мама?» — спрашивает она, и на озабоченное замечание матери, что комнату и в этот день не отдали внаймы, она возражает: «Но сегодня вечером нам не надо этого!.. Не надо, потому что папа будет и без того в хорошем расположении духа. Для нас лучше оставить это на другой раз». И когда этот отец, вернувшись домой, приходит в дурное настроение от того, что жена напоминает ему о необходимости работать, и с горечью говорит, что у него нет радостей в этом мире, — с какой любовью девочка призывает на память все, что может развлечь его, льстит ему, любуясь его кудрями, просит его поиграть на флейте, предлагает ему выпить пива, и как порывисто, со слезами волнения и радости она кидается ему на шею, когда он, наконец, смягчившись, принимает эти признаки внимания!.. Этот человек, к которому так страстно привязано это детское сердце, к которому она выбегает каждый день «с блестящими, ласковыми глазами», представляет собой ничтожную, дряблую натуру, бесхарактерного эгоиста, неспособного на сильное чувство, на серьезную мысль, на энергичный труд, — человека, рисующегося перед другими и самим собой избранной натурой и слагающего на жену всю тяжесть заботы о прокормлении семьи.

Детство Гедвиг не озарено поэзией и светлыми воспоминаниями, но есть и у нее свой сказочный мир, своя поэтическая иллюзия, которая скрашивает бесцветную жизнь всей семьи. Это «великолепный чердак», прилегающий к мастерской, устроенный и обставленный старым дедом. Он забывает там полную унижения действительность и снова видит в себе славного лейтенанта Экдаля, неустрашимого охотника на медведей. «На свете нет стрелка счастливее его, когда он спешит на свою охоту. Несколько высохших елок, которые он поставил себе там, заменяют ему целый большой лес; куры для него то же, что тетерева в сосновом лесу, а прыгающие по чердаку кролики заменяют ему медведей..» и т. д. Фотограф Гиальмар, под видом внешнего сочувствия невинной забаве отца, сам увлечен этой игрой и, украдкой от жены, воровски бросая работу, прокрадывается туда во всякое время. Гордостью и украшением этого мира служит дикая утка, «настоящая дикая утка», попавшая в руки Гиальмара от коммерсанта Верле, неудачно подстрелившего ее.

Эта утка до некоторой степени представляет собою символистическую фигуру, но это не имеет значения для нас, и мы вместе с маленькой Гедвиг будем буквально понимать ее, не углубляясь в аллегорические толкования. Естественно, что эта «чердачная жизнь», таинственное хождение на охоту, заботы о летающих и прыгающих жильцах этого царства составляют главную прелесть и интерес жизни девочки; но ей приходится часто жертвовать собственным удовольствием ради отца, предоставляя ему идти вместо нее насладиться любимой игрой и заменяя его в это время на работе. Мысли девочки, однако, постоянно переносятся туда, и с детской доверчивостью она рассказывает Георгу Верле, какие чудеса и сокровища хранятся там. «Там совсем, совсем особенный мир, — говорит Гедвиг, сама увлекаясь и забывая, что перед ней малознакомый человек, — и так много удивительных вещей… Там есть большие шкафы с книгами, и много книг с картинками, потом есть большие часы с разными фигурами… Но самое интересное — книги»… Она передает ему содержание любимых картинок, рассказывает о своих занятиях, и вся бесхитростная жизнь девочки, весь ее душевный мир с его маленькими радостями и огорчениями с трогательной простотой и ясностью открывается перед нами.

Георг. Ну, а как поживает ваша дикая утка? Ведь она ваша?

Гедвиг. Да… она моя. Но папа и дедушка часто берут ее у меня, когда им захочется…

Георг. Зачем же она им?

Гедвиг. О, они смотрят на нее, что-нибудь для нее устраивают..

Георг. Мне кажется, она у вас самая важная особа на чердаке…

Гедвиг. Конечно, потому что она настоящая дикая птица. И кроме того, ее жалко: у нее никого нет — она одна; никто не знает ее, никто не знает, откуда она…

Георг. А между тем, она была в глубине моря!

Гедвиг. Почему вы говорите «в глубине моря»?

Георг. А как же сказать?

Гедвиг. Вы можете сказать: «на дне моря», «на морском дне»…

Георг. Но отчего же не сказать: «в глубине моря»?

Гедвиг. Мне кажется как-то странно, когда другие так говорят…

Георг. Почему же? скажите…

Гедвиг. Нет, это так глупо… Потому что, когда я… так вдруг начинаю думать обо всем, что находится там, то мне кажется, что чердак и все, что там есть, все это называется «глубина моря»… Но это ужасно глупо!..

И вот в этот тихий мирок, с прилегающей к нему «глубиной моря», проникает сухой, бесчувственный идеалист, «страдающий манией честности и предъявляющий всем свои идеальные требования шарлатан», как отзывается о нем одно из действующих лиц драмы, философствующий циник Реллинг.

Георг Верле не «шарлатан», и все его слова и поступки вытекают из искреннего убеждения, что так следует поступать, но его узкие понятия о чести, филистерское отношение к малейшей иллюзии жизни заставляют его с педантичной сухостью непрошено навязывать людям свою мораль и свое понятие о долге.

«Отнимите у обыкновенного среднего человека житейскую ложь, и вы отнимете вместе с ней его счастье!» — говорит Ибсен устами Реллинга. И в скромной жизни фотографа Гиальмара, своего бывшего школьного товарища, Георг видит ряд заблуждений, открывает, что это маленькое, прячущееся от людей, застенчивое счастье построено на иллюзии, и хочет во имя справедливости и нравственности восстановить правду. Он узнает, что до своего замужества с Гиальмаром Гина была в близких сношениях с богатым коммерсантом Верле (его отцом), что он увлек эту девушку, а потом устроил ее будущность, найдя ей мужа в лице Гиальмара, дал ему средства открыть фотографию, дает переписку старику деду, которого он когда-то разорил, и этим поддерживает семью. Все это было давно, и старый коммерсант до некоторой степени выказал свою совестливость, устроив судьбу увлеченной им девушки; Гина же давно искупила свое прошлое беззаветной преданностью мужу и тупым непрерывным трудом. Но Георгу хочется, чтоб Гиальмар узнал всю правду, ему хочется «положить основание настоящему брачному союзу».

С суровым видом, настойчиво заявляет он своему бывшему товарищу, что ему необходимо поговорить с ним, и уводит его с собой. Гедвиг видит беспокойство матери, чувствует, что этот чужой человек внесет что-то новое и страшное в их жизнь, но не решается еще требовать объяснения. Она ждет с волнением возвращения отца и порывисто кидается ему навстречу.

С первых же его отрывочных слов душа ее тревожно сжимается.

«С этого времени я хочу один все делать, — сурово говорит Гиальмар, не глядя на жену, — хочу один заведовать фотографией!»

Гина. Но к чему, Гиальмар? Я занимаюсь фотографией, а ты можешь заниматься своим изобретением…

Гедвиг.. Да, папа, да, и дикой уткой, и кроликами, и курами…

Гиальмар. Не говори глупостей! С завтрашнего дня ноги моей больше не будет на чердаке. А проклятой дикой утке я с удовольствием свернул бы шею.

Гедвиг (с криком). Дикой утке? (дергает его за рукав). Но, папа… ведь дикая утка моя!

Гиальмар. Поэтому я и не сделаю этого. Но я чувствую, что я бы должен это сделать. Я не должен терпеть под своей кровлей ни одного создания, которое было в тех руках… (быстро ходит по комнате).

Гедвиг (ходит вслед за ним). Но, подумай только, папа, дикая утка! Бедная дикая утка!

Между мужем и женой происходит тягостное объяснение, и когда, несколько времени спустя, девочка, оживленная прогулкой, полная любви к отцу, возвращается домой, на нее веет леденящим холодом; какая-то тяжелая туча надвинулась и застыла в воздухе. Веселость тотчас же слетает с нее, она вглядывается тревожно в смущенные, хмурые лица родителей, пытаясь понять и угадать их настроение. Но она еще пробует бороться с этим, хочет развлечь отца новым впечатлением.

Она показывает отцу только что полученное письмо, в котором коммерсант Верле сообщает, что старому деду не нужно больше утруждать себя перепиской, что он будет получать 100 крон ежемесячно, а после его смерти этот подарок перейдет маленькой Гедвиг; эта сумма обеспечена за ней на всю жизнь. Письмо это предназначалось ко дню ее рождения, но девочка просит отца распечатать его сейчас же. «Пусть папа прочтет! Наверно, там что-нибудь хорошее, — тихо замечает она матери, — папа развеселится, и у нас опять будет так весело!»

Но чтение производит обратное впечатление на Гиальмара. Только что открытая ему истина о прошлом Гины все еще грозно стоит перед ним, и новое ужасное подозрение проносится в его голове. Он сопоставляет факты, вспоминает, что старый Верле смолоду страдал такою же болезнью глаз, этой непонятной, неизлечимой болезнью, которая неумолимым призраком висит над Гедвиг, угрожая ей слепотой, потом эта необъяснимая щедрость и желание обеспечить чужую ему девочку… И та истина, что Гедвиг не его дочь, утверждается в его мыслях.

«Папа, папа, разве ты не рад? — твердит девочка, напряженно следя за его волнением и переменами в лице. — Ведь это все тебе достанется, папа! Разве ты не знаешь, что я все эти деньги отдам маме и тебе!..» Побуждаемый присутствием Георга и желанием совершить геройский, красивый поступок, Гиальмар разрывает полученное письмо и со слезами восклицает: «Мой семейный очаг разрушен! У меня нет больше дочери!» Этот возглас долетает до Гедвиг, которую мать отсылает из комнаты, и она с отчаянным криком бросается к отцу.

Гедвиг. Что ты сказал? (бежит и бросается к нему). Папа! Папа!

Гиальмар. Прочь! Не подходи ко мне близко! Я не могу видеть тебя! Ах, глаза… (идет к двери).

Гедвиг (крепко цепляясь за него, кричит). Нет, нет, нет! Не уходи от меня!

Гиальмар. Не могу! Не хочу! Оставь меня! Прочь! (вырывается и уходит).

Здесь начинается драма, — глубокая, захватывающая, которую не вынесет еще не окрепшее, переполненное любовью существо и которая раздавит его своей тяжестью.

Мы видим ее беспомощно рыдающей на диване, мы чувствуем, как разрывается на части, как трепещет и бьется от боли это маленькое детское сердце.

Гедвиг (с отчаянием). Нет, нет, он больше никогда не придет к нам… Мне кажется, я умру от этого… Что я ему сделала? Мама, приведи его назад…

Напряженное горе, отчаяние, страстная любовь просветляют иногда даже неопытный детский ум, заставляют угадывать и понимать то, что стоит выше его понимания, делают ребенка в один миг взрослым, расширяя его умственный кругозор. Мы читаем следующий, поразительный по своей жизненности и тонкой психологии, трогательный до жалости диалог.

Гедвиг (Георгу). Скажите хоть вы мне, что это такое? Отчего папа не хочет больше меня видеть?

Георг. Вы узнаете это, когда вырастете большая.

Гедвиг (всхлипывая). Не могу же я терпеть до тех пор, пока вырасту большая… Впрочем, я знаю… Может быть, я не настоящая дочь папы…

Георг (беспокойно). Как же это могло случиться?

Гедвиг. Может быть, мама нашла меня. А папа только теперь узнал об этом… Такие истории мне приходилось читать…

Георг. Ну, положим, что так…

Гедвиг (с недоумением). Но отчего же ему тогда не любить меня? По-моему, он может любить меня еще больше… Дикую утку нам подарили, а все-таки я ее очень люблю…

Вспомнив о дикой утке, она вспоминает и о желании отца уничтожить ее, и новый неразрешимый вопрос встает перед ней. «Он сказал, что нужно бы убить ее, — говорит она, — но хотел пощадить ее ради меня…»

Георг (подходя к ней). А что, если бы вы добровольно пожертвовали ею ради него?

Гедвиг (встает). Дикой уткой?!..

Георг. Если бы вы добровольно отдали ради него самое лучшее, что у вас есть на свете!..

Гедвиг. Вы думаете, это поможет?

Георг. Попробуйте, Гедвиг!

Гедвиг (тихо, с сияющими глазами). Да, я попробую…

Проходят томительный вечер, томительная ночь. Гиальмар не возвращается. Девочка вся обратилась в напряженное, мучительное ожидание. Когда Реллинг сообщает им, что Гиальмар спит у него на диване, у нее вырывается изумленный возглас: «Спит? Значит, он может спать?» Но тут же добавляет: «Мама, ведь это хорошо, что он мог уснуть!» Вчерашняя мысль о пожертвовании дикой уткой для отца уже не кажется ей сегодня такой удачной. «Вчера вечером мне это казалось так хорошо, но, когда я встала сегодня и подумала опять, то не нашла в этом ничего особенного…»

Все сомнения вмиг забываются и вылетают из ее головы, когда она видит вернувшегося Гиальмара. Проведя всю ночь в кутежах, проспав все утро у Реллинга, угрюмый, нечесанный и неумытый, хмуро возвращается он домой с тем, чтобы, по его словам, сейчас же опять уйти. С громким криком радости кидается Гедвиг ему навстречу. И опять то же самое… Отец грубо отталкивает и гонит ее от себя. Девочка молча дает матери увести себя. Ей только что казалось, что, когда отец вернется, все будет опять хорошо… Теперь он здесь, но не любит ее больше, не хочет ее видеть… За что? Что она сделала?.. Судорожно работает детская мысль, непосильные думы набегают, теснятся, ищут разрешения — и не находят его… Несколько времени спустя отец заглядывает в комнату и, видя ее, отступает назад.

Гиальмар. Она опять там!

Гина. Боже мой, нужно же ей где-нибудь быть!

Гиальмар. Ступай отсюда! (Сторонится, Гедвиг испуганно входит в ателье). (Гине) Последние минуты, которые я провожу в своем бывшем доме, я желал бы быть избавленным от присутствия посторонних!..

Гина. Побудь пока на кухне, Гедвиг. (Уходит).

Гедвиг (стоит некоторое время неподвижно, в страхе и нерешительности, кусает себе губы, чтобы преодолеть слезы, затем судорожно сжимает кулаки и говорит тихо) Дикая утка! (кидается к полке, берет пистолет, отворяет немного дверь на чердак и проскальзывает туда).