Рыцарь подвала

Рыцарь подвала

У инженеров-путейцев нередко бывали, — не знаю, так ли оно обстоит и сейчас, — красно-бурые или багровые лица и носы. Быть может, обветренные частой ездой на паровозах, быть может, как последствие употребления не в меру вина, которое возилось ящиками во время осмотра комиссией железнодорожной линии. Инженеры — народ, знающий себе цену, самоуверенный и заносчивый. Таким был и Павел Сергеевич Костылев.

Известно, что свойства человека равно могут послужить как к прославлению, так и к позору его. Трудно указать точно ту грань, где благородная гордость переходит в высокомерие, а кротость и терпение становятся пассивностью и безмолвием. Жизнь, как прожектор, бросает свет то на одну, то на другую грань души человеческой, то неожиданным светом озаряя, то затемняя ее собой.

Павел Сергеевич держался очень прямо, выставляя грудь вперед, говорил отрывисто и веско; его безупречно чистая тужурка (или китель, смотря по сезону), отполированные ногти, зачесанные кверху рыжеватые усы, круглые, безбровые глаза — все давало впечатление самовлюбленности и уверенности в себе. Покровительственный, отрывистый тон с низшими, пошловатый с женщинами. Он был высок. Безукоризненно вычищенные сапоги — его гордость — облекали стройные сухощавые ноги. Сорок-сорок пять — или больше было ему — не знаю. Он заехал в наш край случайно, на короткий срок — и тут судьба настигла его. Что-то не в порядке было найдено в его бумагах, и он был ввергнут в нашу бастилию. Не знаю, как держал себя П.С. на допросе, думаю, что у него не было ни минуты слабости и страха, во всяком случае едва ли он обнаружил их. Но, когда я попала в подвал, — он уже был «столпом» его. Он сидел там уже около месяца. Так мне его и зарекомендовали.

Помню чувство удивления и в то же время неожиданного тепла от поцелуя руки в этой темной гробнице, где, казалось, не было места утонченностям прежнего времени. Все были товарищи по несчастью, а этот галантный жест, признавший во мне женщину, сразу растопил сердце и напомнил о моей слабости и беззащитности, но тут же мужской голос предупредительно заявил: — Я вам найду место, где лечь. У вас нет подушки? Я вам достану, вместо тюфяка можно подложить мое пальто.

И всех встречал он, как хозяин, строго следя, чтобы по мере возможности создать каждому удобства. Эта хозяйская роль сама собой легла на него — привычка командовать пригодилась. Чистоплотность его (ослепительный китель и ногти, которые раздражали когда-то) сыграла тоже свою роль.

В наших тяжелых условиях, в подземельи, где было скучено сорок человек и никогда не достигало солнце, — он сумел найти способ хотя бы отчасти поддерживать чистоту и сам всегда сохранял свежий вымытый вид. Нас заедали насекомые, одолевала чесотка, и он установил ежедневный осмотр одежды. По вечерам каждый по очереди уединялся в отдаленном углу подвала с огарком в руке. Женщины или мужчины тесной стеной загораживали его — и там он раздевался и осматривал все части одежды, уничтожая насекомых. После этого на несколько часов прекращался невыносимый зуд.

Не все, конечно, выражали желание проделывать эту скучную медленную операцию осмотра, — были люди, равнодушные к грязи, и они способствовали ее увеличению, но тем труднее была роль Павла Сергеевича. Он заботился не об одном только внешнем благоустройстве. Как истинный хозяин, он старался поддерживать бодрость, а главное дружелюбие среди заключенных, ибо дружелюбие дает силу легче переносить невзгоды. У него не было ресурсов духовных, он не действовал убеждением, но самый вид его — молодцеватый, чуждый уныния, действовал ободряюще.

Помню томительный вечер, когда было особенно неприятно и холодно, особенно безнадежно и тоскливо. Наверху бушевал ледяной январский ветер. Несколько человек среди нас заболели в этот день и лежали недвижно, другие сидели в унылых позах, тускло горела и чадила жестяная коптилочка. Днем к нам посадили двух провинившихся в чем-то солдат, и они, держась в стороне, вызывающе поглядывали на нас, курили, заговаривали с караульными и всячески выражали свое озлобление и вражду. Казалось, не люди, а звери забились в логово, злобно следя друг за другом. И вот в это время выступил Павел Сергеевич. Он вышел на середину и заговорил громко, объединяя всех дружеским взглядом:

— Давайте, господа (он так и не научился говорить «товарищи»), чтобы скоротать вечер, будем рассказывать друг другу самые интересные случаи своей или чужой жизни, хотите или нет? Я могу начать первый. — Он обращался ко всем, но слова его более всего относились к новозаключенным солдатам и двум караульным, присевшим с папиросками у дверей. Они ничего не выразили в ответ, и только один с усмешкой сказал что-то другому, а тот отвернулся и сплюнул. И, тем не менее, П.С. имел мужество начать свой рассказ. Передавал он якобы случай, бывший с его знакомым, но я сразу узнала одно из похождений Шерлока Холмса, да и многие из наших узнали его, но, конечно, молчали и только улыбались про себя. Рассказывал он не скучно, а с яркими интонациями, во что бы то ни стало желая завладеть аудиторией. И это удалось ему. Солдатам понравился ловкий вор и еще более ловкий сыщик; они пересели ближе, обратились к нему лицами, на которых уже не было прежней злобы. В конце раздался возглас одобрения и какой-то вопрос. П.С. торжествующе оглянулся на нас. Потом, по его просьбе, кто-то рассказал, как его обокрали год назад, но это были уже настоящие воры, и это вышло не так интересно. Но лед был разбит, и началась беседа. Павел Сергеевич возносился все выше.

— А теперь, господа, будемте стихи говорить. Всякий, кто помнит что-нибудь на память. Ну, я начинаю. Вот это сочинение Пушкина. — И с пафосом продекламировал что-то не то Надсона, не то Апухтина. «За что же Пушкина обижать?» — хотелось мне ему шепнуть. Но так ясно, что дело было не в этом. Стихов мало кто помнил наизусть. Только «Анчар» вспомнился мне, но казалось кощунственным произнести его здесь, казалось, что нет ему места среди пыльных, серых стен. Сделала над собой усилие, заговорила. И возникала во тьме строгая музыка пушкинского стиха, раздвигалась все шире, вытесняя тьму, печаль и приниженность человеческой души. Вдруг меня умилило выражение наивного любопытства у этого наказанного солдата, который особенно злобно смотрел на нас. Теперь это было такое простое, знакомое деревенское лицо. Сорваны были звериные маски. И помню, что я заснула в тот вечер, испытывая восхищение и благодарность к П. С.

Ставши рыцарем подвала, он обрел и свою прекрасную даму. Среди нас была молодая вдова, заехавшая на юг полечиться и заподозренная в чем-то контрреволюционном. Ее никто не знал. Знали, что ее имя Зоя. Она очень тяжело переносила свою судьбу, часто плакала, сторонилась всех. Вначале Павел Сергеевич пытался, вероятно, просто поддержать ее, но затем это перешло в более нежное чувство. В ней пробудилась восторженная влюбленность и преданность ему. Она оживлялась при его появлении, подолгу шепталась с ним, даже стала заботиться о своей внешности и с большой старательностью закутывала его голову в свой пуховой платок. Так понятен, так мил был нам этот роман, что все сочувствовали ему. Приятно было видеть, как он заботливо укутывал ее своим пальто, как вынимал ее руки из муфты, в которой она постоянно грела их, гладил и бережно подносил к губам.

— Он удивительный, Павел Сергеевич, — само благородство, — говорила она, и все соглашались с ней.

И когда пришедшая смена караульных заявила, что он немедленно отправляется в город, отчаянно вскрикнула Зоя и вцепилась руками в него. И пока П.С., не теряя и тут самообладания, аккуратно скатывал одеяло и увязывал свои пожитки, она страдальчески сдерживалась и помогала ему, обматывала ему шею своим шелковым платком, завертывала съестные припасы ему на дорогу, временами бросаясь на доски в порыве отчаяния и закрывая лицо руками. П. С. смущенно оглядывался. Его красное лицо еще побагровело. Его торопили. Но и тут, не изменив привычной своей вежливости, он обошел всех с добрыми пожеланиями. Последней была Зоя. Она бросилась к нему на шею, обнимала, плакала и целовала, и крестила его. И все мы, обступив их, печально и сочувственно смотрели на это прощание. П. С. вырвался и бросился к выходу, но я успела заметить слезы в его безбровых глазах. Зоя в истерике билась на досках, и это отвлекло нас. Некогда было говорить и тревожиться о судьбе Костылева. Надо было позаботиться о ней…

Впрочем, через несколько дней после того ее выпустили, и она поехала к детям на север.

В прошлом году мне случилось встретить Павла Сергеевича на улице. Я знала, что он хорошо устроился, служит и по делам бывает здесь. Он шел своей молодцеватой походкой, выгнув грудь вперед. Прежнее знакомое выражение самодовольства, щеголеватость одежды и выхоленность усов и, Боже, какие ничтожные, банальные речи.

Павел Сергеевич! Вы никогда не узнаете, что вы были прекраснее всего в печальную пору вашей жизни, под землей, среди арестантов. Вы не узнаете, что там была ваша истинная слава, цвет и оправдание вашей жизни!