Андрей Дашков ПРОПУСК

Андрей Дашков

ПРОПУСК

1. Она

О том, что было раньше, трепаться незачем, хотя от дел своих прошлых не отрекаюсь. Вспоминать такое — все равно что в дерьме ковыряться. А начну вот с чего.

Я лежу в кювете возле перекрестка: ноги — в канаве, голова — вровень с асфальтом. На другой стороне дороги залег Ванька. Его мотоцикл спрятан в кукурузе метрах в пятидесяти от меня, чтобы не заметили издали. С этой же целью с него содран весь никель-хром. Траурная получилась тарахтелка, ничего не скажешь. Когда Ванька сидит на ней в своем кожаном прикиде — вылитый Черный Мститель. То бишь Осип Одноглазый из легенд бродяжьих. Правда, про Осипа сказывали, что он в молодые годы лошадок всяческой технике предпочитал да все больше глухими окольными тропами пробирался. А нам с Ванькой простор и скорость подавай — так, чтоб дух захватывало и в ушах свистело! Но и на просторе не больно разгуляешься; то и дело рожей в пыль падаешь, коли жить не надоело. Вот как сейчас, для примеру.

Чего мы ждем, непонятно, но я доверяю Ванькиным инстинктам. У него нюх на всякого рода опасности. Зато я лучше стреляю. Потому и терпим друг друга — пока это выгодно обоим. Ну и ясное дело, без сунь-высунь не обходится.

Из-за шума этой чертовой дикой кукурузы ни фига не разберешь. Как назло, поднялся ветер. Поля простираются до горизонта, спрятаться практически негде. Любой человечек на дороге — будто таракан на столе. Не говоря уже о тачке.

Волны гуляют по кукурузе. Толку от нее никакого, початки еще не созрели. Солнце садится, и я прикидываю, что скоро оно будет бить прямо в глаза. Гнилой расклад. Вдобавок щебень впивается в пузо. Вскоре это мне надоедает, и я приподнимаюсь, чтобы глянуть, как там Ванька. Он в оба глаза пялится в ту сторону, куда нам очень хотелось бы пробраться, но сразу замечает меня боковым зрением, делает страшную морду и машет рукой — ложись, мол, дура!

А чего тут ложиться? Поздно уже. Я поворачиваю голову — мамочка моя родная! Кукурузники повылазили из укрытий и прут на нас лавиной. Значит, самое время сматываться. Не повезло нам сегодня, не проскочим. Надо пробовать другую дорогу, во всяком случае в другой раз. А сейчас найти бы только Спокойное место, где можно переночевать, голод-жажду утолить, мирной беседе предаться…

Да, вот такая я — мечтаю о всякой чепухе, когда жить остается, может быть, пару минут. Принцип у меня такой: «Думай о хорошем». Это называется то ли оптимизм, то ли кретинизм. Наверное, и о Ваньке я слишком хорошо думала. Подвел меня, стервец. Ой подвел!..

Кукурузники были как на подбор — молодые, дурные и наглые. Совсем сопляки, рожи безволосые и прыщами усыпанные. И откуда только непуганые дебилы берутся — вроде их давно перебить должны были! Но нет, оказалось, что племя идиотов самое большое и неистребимое. Они количеством берут. Толпой кого угодно задавят; патронов на них не напасешься…

Эти вот даже не перебежками, а цепью наступали. Чуть ли не строем, будто на каком-нибудь долбаном параде. Все до единого были вооружены, но не стреляли. Хотели живьем взять — меня, конечно, в первую очередь, однако для забавы им и Ванька сгодился бы. Мне-то что — может, с кукурузниками и неплохо побаловаться, — но сдаться без боя злость не позволяла. Что ж мы, бродяги, хуже и трусливее этого оседлого дерьма?!

Отучу я вас, недоноски тупорылые, в психические атаки ходить!

Затвор передернула, встала в полный рост, словно в тире, и бабахнула длинной очередью. Прежде чем ухо заложило, успела услышать только, как Ванька заорал: «Твою мать!..» Свою дешевле, дурак! Хотел отлежаться, да? Думал, кукурузники твою тарахтелку не засекут? Решил, что тебя легко туда пропустят — с ходу влетишь, да еще с девкой на заднем сиденье? Нет, голуба, так в жизни не бывает — это я поняла еще когда трусы кровью не пачкала.

А теперь я совсем умная. Потому и просекла: ловить тут больше нечего. Положила всех гадов — кого в щебень мордой, кого в асфальт, а кого и в собственную юшку, — и давай деру!

Но то плохой был день. Куда ни кинь — везде гоплык! Перед тем я пятку растерла в чужих новеньких сапогах, которые были на размер больше, чем надо; опять же менструация в самом разrape — бегать трудно; да еще четыре полных рожка к поясу привешено. Так что у меня получился не бег, а последний вальс больной коровы.

А Ванька, падла, смекнул, что я за него половину опасной работы сделала. Гляжу — он уже тарахтелку из зарослей выкатывает. Я ему кричу: «Прикрой, зараза!» — потому как кукурузники начали рожи свои из пыли вынимать и погремушками звенеть. Куда там! Ваня мой даже не оглядывается, ножкой дрыгает, движок завести пытается. И такая меня ярость взяла — чуть не задохнулась! Напарничек называется — как до первого гнилого дела дошло, так сразу и скурвился… Хотелось очередью по нему полоснуть — желательно, чтобы бензобак взорвался. И гори ты, Ванек, синим пламенем!

Но я взрослая трезвая баба — все-таки уже не тринадцать лет, а целых девятнадцать. Потому взяла себя в руки, зубами скрипнула, обиду схавала и решила, что нельзя лишать себя мизерного шанса. Без мотоцикла здесь делать вообще нечего; после того как я столько «кукурузы» положила, они меня вряд ли жить оставят. Боль превозмогла и снова зашаркала копытами — а вдруг успею? Но тогда, Ванечка, будет у нас с тобой серьезный базар…

Ага, вот и пульки над ухом засвистели. Страшно? Нет, весело! Небо голубое и бездонное, облачка несутся, равнина до горизонта, ветер гуляет, адреналин по мозгам бьет сильнее любого бухла — жизнь!!!

Но, видимо, недолгая.

2. Он

По ее словам, за последние девять месяцев земля показалась ей адом. Но ад еще был у нее впереди.

Я слушал рассказ этой глупой телки и думал: «Не волнуйся, детка, провожу до самой преисподней. А вот сынку твоему придется чуток задержаться. Годков на шестьдесят». Почему-то я был уверен, что у нее родится именно сынок. Должно быть, это нашептала мне Черная Масья[1] — прошлой ночью, в пророческом сне. Да и не хотел бы я заполучить бабью плоть на очередной пожизненный срок!..

Мое время таяло стремительно; мне позарез нужен был преемник. И я уже точно знал, что некоторые вещи он должен впитать с молоком матери — в буквальном смысле слова. Иначе не осуществится то, что я ему предуготовил.

Я сидел в бывшей конторе на старом заброшенном заводе. Это была унылая тесная клетушка, часть которой занимали металлический шкаф и стол. На стене висел календарь с голой красоткой за две тысячи истлевший год. У красотки был отвратительный шоколадный загар и невероятно белые зубы.

Я с удобством разместился в мягком кресле, из которого два часа тому назад выгрузил скелет с пулевым отверстием в черепе. Его «улыбка», посланная с того света и обращенная ко всем живущим без разбора, была, ясное дело, саркастической. И он был прав — с тех пор как я почувствовал дыхание Костлявой на своем затылке, я стал ходячим фонтаном черного юмора. Этот поганый мир не заслуживал ничего другого. Над ним можно было только смеяться — в перерывах между стонами боли и отчаяния или тщетными попытками что-нибудь изменить. И я любил его таким. Я сам был одним из тех, кто ввергал людишек в отчаяние, и ни минуты не сожалел об этом. Но настал мой черед уходить. И теперь я жаждал утопить остающихся в крови и грязи.

Однако сейчас я заткнул фонтан и сидел тихо. Слушал. В двухстах шагах от меня в огромном здании цеха горел бродяжий костерок, вокруг которого сидели шестеро. Среди них — эта самая молодая баба с раздутым брюхом.

О, как долго ждал я подходящего случая! Давненько не встречал беременных; уже и не надеялся заполучить младенца, но, кажется, ночь обряда все-таки наступит! Моя ночь. Если все сработает, я еще поживу. Покопчу это небо сажей, погуляю по темной стороне… в новой, здоровенькой плоти.

Костер был умело замаскирован, и я не видел даже малейшего отблеска на уцелевших стеклах. Зато котик Барин видел и слышал все. Чудесный, послушный котик. Он подобрался к бродягам так близко, как только можно — без риска быть замеченным. Я «смотрел» его глазами, прекрасно видящими в темноте, и «слушал» его ушами, способными уловить малейший шорох мыши в подполе. При этом сам Барин был черным как ночь и бесшумным как тень. Я подобрал его издыхающим трехнедельным котенком и, кажется, неплохо поработал над ним. Во всяком случае, он полезен настолько, насколько вообще может быть полезна четвероногая тварь. Однако в моем распоряжении были еще нетопыри, ящерицы, змеи, крысы и прочая мелкая живность. Эти не предают. Они просто умирают после того, как я использую их. Так зачем же мне двуногий напарник, от которого пришлось бы ежеминутно ожидать слабости или предательства?

Спустя пару часов бродяги обменялись своими байками, новостями, сплетнями и приготовились спать, выставив часового.

Осторожные многоопытные топтуны, но мне было плевать на их осторожность. Я уже выбрал ту, в которую вопьюсь, словно невидимый клещ, и буду сопровождать повсюду до того самого момента, пока не начнутся родовые схватки. Надеюсь, она будет при этом одна. В противном случае придется избавиться от досадных помех. Любой ценой. Действительно ЛЮБОЙ ценой. В мои последние ночи я почувствовал вкус жизни. Она была горьким медом. Временами отвратительным, но его хотелось еще и еще…

Рис. А. Дашкова

3. Она

Завелся, Ванечка, завелся, сучонок — метров десять не добежала. Он прыг в седло и рванул с места с пробуксовкой — только щебень по моим джинсам застучал. Это он, красавец, умеет — пыль в глазки девичьи пустить. А ведь надо было подождать каких-нибудь пару секунд! Пришлось повернуться и отстреливаться, чтоб меня не подранили. Получилось, что я его, скотину, еще и прикрыла!

Когда я заставила уродов залечь и снова глянула в ту сторону, куда Ванька дернул, то чуть автомат не выронила. Это ж надо — какая судьба все-таки сука! Наперерез мотоциклу из кукурузы баба с ружьем выскочила — здоровенная бабища, лет двадцать восемь, кровь с молоком, вымя — как мой патронташ. То ли в плену была у оседлых и охранника сиськами задушила, то ли без мыла проскочить захотела туда же, куда и мы.

В любом случае я сразу поняла, что убивать моего бывшего дружка она не собирается. Хотя запросто могла прикладом перетянуть — и полетели бы Ванька и его тарахтелка в разные стороны!.. Он еще вилять пытался, объехать эту булку сдобную, но бабища на него ружье наставила, и пришлось ему притормозить. Между нами: он, болван, дроби страшно боится. Когда одна дырка, говорит, ничего, а вот когда много… плохо заживает. Ну а если бы эта стерва в него с трех шагов засадила, его дурную башку враз с плеч сдуло бы.

В общем, на мое законное место, кровью и потом заслуженное, вскоре упала ее толстая задница, да так, что амортизаторы заскулили и тарахтелка до выхлопных труб просела. Ванька газ до упора отвернул, и полетели голубки к новому счастью. Мне осталось только вонючий выхлоп глотать, материться про себя и ждать, пока кукурузники станут в меня напоследок свои стояки засовывать. И тут тварь эта смышленая обернулась и показала мне средний палец. Да еще залыбилась на все тридцать два.

Этого я уже вынести не смогла! Если суждено подохнуть, так я с собой и вас, ловкачей, прихвачу, для приятной компании. Подняла автомат и знала, что не промахнусь, — с такого расстояния я никогда не промахивалась. Пальцем крючок потянула — и в этот самый момент какой-то гаденыш из мелкокалиберной пукалки мне в руку попал!

Дернулась, зажмурилась от боли мгновенной, выстрелила мимо. Приклад не сумела прижать как следует — отдачей плечо ушибла. Короче, все испоганила. А потом уже поздно было голубков на взлете подстреливать; пришлось собственную задницу из беды выручать. Опять в кювет рухнула, колени ободрала, и весь кайф будто ветром сдуло! Никакого удовольствия от такой войны. Спрятаться негде, смыться не на чем; кукурузники рано или поздно окружат, свинцом нашпигуют, а то и поле подожгут — и будет жареный бифштекс из ядреной девки. Свежайший. С кровью.

Кстати, кровь из раны пропитывала рукав рубашки. Руку я кое-как ремнем выше локтя перетянула, не забывая поглядывать по сторонам — вдруг молодые и дурные из щелей полезут. Но те поодаль между собой перегавкивались и даже меня звали. Развлечься приглашали. Обещали, что с ними будет весело. Нет, сынки, по-настоящему весело мне уже ни с кем, наверное, не будет… Только как оборону держать? Ни воды, ни жратвы — все в сумках осталось, к тарахтелке притороченных. Попался бы мне сейчас Ванечка — настругала бы его тонкими ломтиками и член пятаками нарубила бы!..

Но Ванечка далеко, а гоплык близко. И надо что-то делать. По мне — пусть самое худшее случится, лишь бы не лежать и тупо смерти дожидаться.

Однако долго лежать и не пришлось. Я услыхала шум мотора — явно что-то большое перло, грузовик или автобус. Оттуда же, откуда и нас с Ванькой принесла нелегкая. Кукурузники притихли. Везло им сегодня: добыча сама шла в руки. Еще один болван прирулил — и это за один вечер! Я представила, как оседлые сейчас расползаются по зарослям, радостно потирая ладошки, от онанизма мозолистые. Мотоциклиста не завалили — теперь уж они постараются на славу, следующую жертву им упустить ни в коем разе нельзя…

И для меня тоже забрезжила надежда — авось и выскочу под шумок! Нужно только не зевать и рассчитывать исключительно на себя. Я воткнула двойной магазин и приготовилась стрелять. В водителя или в кукурузников — это уж как придется.

Двигатель ревел совсем близко. Да, это был автобус — старый, раздолбанный, мало на что годный. На таком далеко не уедешь.

Но мне далеко не надо. Колеса есть, и спасибо… Сначала я увидела крышу и часть лобового стекла. Вверху с незапамятных времен была прикреплена панель с обозначением маршрута, которую, наверное, просто поленились отодрать. Должно быть, я еще и на свет не появилась, когда эти надписи что-то значили. А сейчас панель выглядела как нелепая хохма. Маршрут номер один. «Центральный парк культуры и отдыха — Аэропорт». Культуры и отдыха! Помереть можно со смеху! Будет вам, отдохнувшие и окультуренные, «аэропорт»! Взлетите прямиком на небеса без всяких приспособлений…

Я уже видела залысины на голове водителя, когда неподалеку от меня из кукурузы вылез какой-то хмырек, который, кажется, не подозревал о моем присутствии. Что ж, я всегда была низкого мнения об организационных способностях оседлых. В руках хмырек тащил смотанную «колючку».

Нет, так не пойдет! Хочешь меня последнего шанса лишить, гаденыш?.. Хорошо, что меня подстрелили в левую руку. Правой я достала нож из-за голенища сапога и метнула по всем правилам. Спасибо, папочка научил, прежде чем сам сгорел заживо в своей же тачке!

Клинок вонзился хмырю в горло, и тот умер без лишних звуков. Клубок «колючки» остался валяться в кювете, а я на всякий случай подползла поближе. К трупу прислонилась, ножик свой выдернула и потихоньку начинаю наверх выбираться. Дураки-кукурузники напрасно ждали подарка в виде автобуса с шинами продырявленными. Но это даже хуже — если начнут палить, то прострелят покрышки наверняка.

Автобус выскочил на пологий спуск. Красное закатное солнце отразилось в лобовом стекле, и я ни черта не могла разглядеть. Через пару секунд до оседлых дошло, что с «колючкой» не получилось, и раздался залп. Автобус притормозил и вильнул в сторону. «Жми, дурак!» — мысленно завопила я, потом сообразила, что на такой скорости все равно не сумею вскочить. На мое счастье, створки передней двери были выломаны. Вот он, мой единственный шанс! Чертовски малый шанс, однако я готова была зубами цепляться за бампер, лишь бы выбраться из передряги…

Не ожидала, что это окажется таким трудным — сделать несколько шагов под огнем навстречу железной коробке, пьяно вихляющей из стороны в сторону. Я представила себя со стороны — грязную, окровавленную лахудру с автоматом в руках. Пожалуй, на месте водителя размазала бы такую по асфальту — на всякий случай, чтоб не рисковать.

Но у того уже не было подобных забот — во лбу у него появилась черная дырочка, а через несколько мгновений он повалился на бок. Неуправляемый автобус катил прямо на меня. Двигался он, между прочим, не так уж быстро, но мне казалось — несся. Я отступила в сторону и пригнулась, гадая, что ждет меня там, внутри, даже если у меня получится этот безумный трюк, — пуля в лицо сразу или затяжное «веселье» вкруговую со всей бандой. Однако, насколько я могла судить, из автобуса вообще не стреляли. И людей в салоне не было видно. Залегли? А может, все-таки одиночка? Герой недоделанный. Что ж, тем лучше.

Пять метров, три, один… Пора. Я рванулась, и в глазах потемнело от боли. Автомат, казалось, весит целую тонну. На каждой ноге висело по цементному башмаку. А движущийся проем двери был таким узким… Черт, что за звуки? Визги чьи-то панические. Или это у меня в ушах звенит?..

Прыгаю. Отрываюсь от земли. Лечу. Автомат перед собой выставила. Схватиться не за что. Раздираю руки о загнутые края листового металла. Вдобавок мертвый водитель свалился в проход. И когда я ребрами ударилась о ступеньки, то очутилась с ним лицом к лицу. От него разило каким-то пахучим дерьмом, которым оседлые иногда мажут свои морды, чтобы быть попривлекательнее.

А в салоне визжали насмерть перепуганные детишки. Этот визг я с тех пор ни с чем не спутаю. Хоть я и со спекшимися мозгами была, но обстановку оценить пыталась. Жить очень хотелось… Что это за молодняк тут?! Слишком маленькие, чтобы стрелять? Дай-то бог! Но сейчас мне было не до них.

Ох, мои бедные ноги! Подковы скрежетали об асфальт, пока я не очухалась и не нашла в себе сил подтянуть копыта. Влезла. Выдохнула. Слюну кровавую сплюнула. Что теперь? Не расслабляйся и не жалуйся; все ведь только начинается, детка!.. Моей задачей было удержать автобус на дороге, не сгореть в кювете и не дать ублюдкам продырявить колеса.

Оттолкнув мертвеца, я кое-как забралась на место водителя. Судя по ощущениям, трещину в ребре точно заработала. Кроме того, прокусила щеку и чуть не выбила себе передние зубы. Ну и красотка была бы! Про грудь уже не вспоминаю — что-то там справа давно меня беспокоит, после того как прикладом стукнули…

Эх, где наша не пропадала! Я бросила автомат на бедра, схватила рулевое колесо и до предела утопила педаль газа. Дохленький движок натужно взвыл, но жестянка все-таки заметно ускорилась. Оба зеркала были разбиты, и я не знала, что творится сзади. Впрочем, догадывалась. Пули градом барабанили по корпусу, а покрышки, кажется, до сих пор оставались целыми.

Я не могла поверить в такое чудо, однако раз в жизни, говорят, и чудеса случаются. Лишь бы не нарваться на засаду впереди. Дайте мне дух перевести, гады; дайте раны зализать, и всех я вас тогда в гробу видала!..

Кровь заливала глаз — бровь была рассечена, что ли. Я все-таки улучила момент, чтобы посмотреть назад. У детишек хватило ума попадать в проход и не подставлять головы под пули. Так они и лежали вповалку, скуля, будто слепые щенки… Целых стекол в салоне давно не осталось. Стрельба почти прекратилась, зато теперь нас преследовал пикап, набитый кукурузниками. Ого, оседлые начинают осваивать бродяжьи приемчики!

Я выматерилась и резко дернула рулем. Пикап едва не ткнулся в мятую задницу автобуса своим бампером, но вовремя отвалил в сторону. Я снова обернулась и поняла, что дело хреново. Крупнокалиберный пулемет на турели — это серьезно, и не стоило ждать, пока мою жестянку разорвет в клочья и она рассыплется на ходу… Спасибо, хоть дорога впереди прямая. Я схватила автомат и на несколько секунд бросила руль. Высунулась из окна и всадила в пикап весь магазин.

Ствол, конечно, увело, но мне подвалила удача. В смысле, автобус тряхнуло на колдобине так удачно, что я замочила и водителя, и стрелка в кузове пикапа. Тачка вылетела с дороги на кукурузное поле и несколько раз перевернулась, ломая турель и разбрасывая тела будто тряпичных кукол. Приятная картинка, но досмотреть до конца мне не удалось — правые колеса автобуса уже шуршали по гравию обочины и камни бомбардировали днище. Я с трудом выровняла неповоротливую жестянку и продолжала давить на газ до тех пор, пока не убедилась, что владения кукурузников остались позади. Особой радости не испытала — наверняка миновала далеко не последняя и не самая страшная угроза. Ну что ж, никто и не обещал, что дорога туда будет усыпана розами. Было бы легко — очередь из фраеров дешевых стояла бы. Не протолкнешься.

4. Он

Барин зашевелился и начал пробираться поближе к костру, чтобы стащить какую-нибудь жратву. А вот это уже лишнее, братец!.. Я будто смотрел киношку на внутренней стороне закрытых век. Странная, искаженная картинка, да еще в непривычном ракурсе — Барин крался, припадая к выщербленному цементному полу. Я остановил его, послав жесткий приказ, и велел вернуться. Когда-нибудь жадность погубит тебя, котяра:

Неужели тебе мало мышей, которых я привожу прямо в твои когти? Ну так я заставлю тебя охотиться, проклятый лентяй!..

Убедившись, что Барин возвращается, я прервал контакт и открыл глаза. Несмотря на отсутствие луны, я видел довольно отчетливо. Вся жизнь прошла в потемках, и теперь яркий солнечный свет лишь слепит меня. Поневоле приходится действовать ночью, а днем забираться в норы потемнее.

Внизу был гигантский цех, наполненный мертвыми проржавевшими механизмами. Кое-где возвышались холмики нанесенной ветрами Земли, на которых бурно разрослись вездесущие сорняки. Эти холмики чертовски напоминали могилы. Но к сожалению, только напоминали. Я подумал о том, что сырья у меня хватит в лучшем случае на неделю. Потом, если я не найду ничего подходящего, ситуация станет критической. Шлюха, которая готовилась разродиться и за встречу с которой я благодарил Черную Масью, связывала меняло рукам и ногам. Мне придется следовать за нею, и я лишусь свободы передвижения…

Я укусил себя за руку и сразу же увидел темные полукружия кровоподтеков, проступившие на белой коже. Настолько белой, что она будто светилась в темноте. Боль длилась секунду — зато потом нахлынула ясность и вернулся полный самоконтроль. Но ненадолго.

Эта девка… Я буду не только следить за нею, но и охранять ее самым тщательным образом. Беречь не только от физической угрозы, но и от элементарного испуга. Возможно, придется кое-чем пожертвовать. Мне нужен здоровый и вполне доношенный пацан. Я не хочу оказаться каким-нибудь задохликом!

В этот момент коротко взвизгнул Барин. Я узнал бы его голос из тысячи воплей мартовских котов. Через мгновение я уже понял, что произошло непоправимое. И все-таки я вышел на контакт, не мог отказать себе в этом — для меня это был многократно испытанный способ пережить чужую смерть как свою собственную. Ну почти как свою собственную. Полезный опыт, который мигом вправляет мозги — каждому, кто хоть на минуту забыл, зачем он здесь, на этой грешной земле, и как легко забрать его отсюда.

Меня захлестнула мощная волна боли, ужаса и гнева. Ужас и боль были не моими, зато слепящая ярость принадлежала мне целиком. Несколько секунд я агонизировал вместе с моим любимым котиком, которого ловко поймал и прикончил ножом бродяга.

Смерть, как всегда, завораживала. И, как всегда, я остановился на границе кошмарной тьмы, то есть на границе дозволенного. Я знал свое место.

Передо мной разверзлась пропасть. Оттуда дул леденящий душу ветер, от которого шевелились волосы на голове и безжалостная игла страха пронизывала позвоночник снизу доверху. Там, в той вечной тьме, вспыхивали и гасли кольца света, который не был светом, а лишь иллюзией, порожденной моим мозгом. Однажды я испытал нечто столь ужасное, что это едва не отвратило меня от подобных экспериментов. Но смерть — это ведь тоже наркота, к тому же доступная немногим. Сильнейшая наркота — куда там дури и опиуму! И я знал, что не избавлюсь от влечения к ней, пока не получу свою последнюю «дозу»…

Я проводил Барина до безвидной ямы и следил за удалявшимся бесформенным сгустком, пока его тень не канула во тьму. А затем, стиснув зубы, пытался достойно перенести потерю, забыть о ноющем от страдания сердце и думать, думать, думать.

5. Она

Тем временем сгустились сумерки. Двигаться быстро стало опасно, тем более что фары выбиты. Но ехать с включенным светом я и не решилась бы. Лучше мишени не придумаешь… Перспектива голодной ночевки в чистом поле меня абсолютно не привлекала. Найти бы заброшенную деревеньку да подстрелить одичавшую скотинку… Помечтай, дуреха, помечтай!

Но видать, дуракам и впрямь везет. Не успела про деревеньку дофантазировать, глянь, а справа, за рощицей, какое-то строение виднеется. То ли дом, то ли элеватор полуразрушенный, в темноте не разберешь. Мне в общем-то без разницы, лишь бы нору поглубже сыскать и до утра отсидеться.

Конечно, весь этот выводок в салоне — только помеха. Мороки с ними много, а толку никакого. Ручонки еще слабоваты, чтоб пушку держать… Потому, прежде чем к развалинам сворачивать, притормозила я у обочины, обернулась и строго так говорю:

— А ну, малышня, брысь отсюда!

Они — снова в плач. Девчонка одна голубоглазая, от горшка полвершка, за руку меня схватила, целует и ноет:

— Не прогоняй нас! Ты теперь наша мама!..

Еще чего! Этого мне только не хватало — мамашей считаться и всякой сопливой сволочи носы утирать! Между прочим, я строго слежу, чтоб не забеременеть. Тут и так любой бабе тяжко приходится, среди мужичья одичалого, а с брюхом и неделю не протянешь…

— Отвали! — прикрикнула я на нее.

Не выношу телячьих нежностей. Сама ласки с малых лет не видала и не надо. И уж конечно, никто мне никогда рук не целовал… Только отчего-то вдруг сердце у меня заболело. Ушиблась все-таки, наверное.

— Выметайтесь! — почти кричу. — Сейчас выкину по одному!..

Что тут поднялось! Завыли пуще прежнего. Орут, ползают передо мной, ноги обнимать наперебой лезут… Я сидела как отмороженная, пока в глазах щипать не начало. Причиной была пыль дорожная, а что же еще?

С трудом их от себя оторвала. Голубоглазая — самая смелая, до последнего цеплялась. Ну что ты им скажешь, куда будешь обузу эту девать? Не в расход же пускать, в самом деле!

И потом только я смекнула, что малышня мне и пригодиться может. Глядишь, с работорговцами договорюсь, если, не дай господь, встретиться доведется. Или на патроны поменяю, когда совсем прижмет. Было бы только с кем меняться…

— Ладно, — соглашаюсь. — Только не хныкать, под ногами не путаться, насчет жратвы не скулить! Сытую жизнь не обещаю. И в сортир чтобы просились: мне тут ваше дерьмо цыплячье ни к чему!..

По-моему, они слегка успокоились. Привыкли, значит, к такому обращению. Это хорошо. В будущем им ни черта не светило, если только… Если только я до того места не доберусь, куда мы с Ванькой рвануть решили. Но сначала мне бы до тебя, Ванюша, добраться…

Свернула я на проселочную дорогу, сорняком заросшую, и кое-как на малом газу до рощицы дотарахтела. Решила тут автобус оставить и сходить-разведать, свободна ли берлога, чтобы на горячий прием не нарваться. Вероятность такая имелась. Слишком уж близко от тракта проезжего строение это торчало…

Поставила жестянку так, чтобы ее ни с большой дороги, ни из развалин было не видать. Взяла автомат и приказала:

— Сидеть тихо! Если жить хотите, ни звука! Скоро вернусь. Стрельбу услышите — вылазьте и расползайтесь по кустам. А если не вернусь, значит, не повезло вам, детки…

Гляжу — пискуны мои заткнулись, глазами большими на меня уставились, точно совята. От страха дрожат, но внимают. Тошно мне стало — то ли от самой себя, то ли от своей благотворительности. Хотела еще что-то сказать — комок в горле встал. Только рукой махнула и двинула на разведку. Обернулась — ни один не вышел. Поверили, значит. Смыться от них, что ли? Но куда мне без автобуса?

Пока я кралась под кустиками, трижды прокляла судьбу. Весь организм страдал, а от голода кишки узлами сворачивались. Я уже про глотку пересохшую молчу. Зато с почками все в порядке. Присела разок и травку здешнюю окропила. Хорошая травка, густая и мягкая. Так и тянуло полежать на ней, заснуть, забыть обо всем. Но нельзя теперь. Я же не Ванька. Раз обещала, надо вернуться. Иначе уважать себя перестану, а себя ведь не обманешь. Если узнаешь наверняка, что сама ты есть первостатейное дерьмо, то что другие про тебя подумают, уже без разницы…

Наткнулась на остатки кирпичной стены и пошла вдоль нее. Везде было темно и тихо. Трудно поверить, что такое местечко никто из оседлых не облюбовал, однако люди-то мрут как мухи, а камень — что ему сделается… Колодец бы еще попался или хотя бы лужа. Но вряд ли — дождь давно был, на голых местах земля совсем высохла, потрескалась.

Смотрю — впереди темный провал в стене зияет. Дверь когда-то была. Сразу туда я соваться не стала, вначале камешек бросила и присела, жду, что будет. Потом еще один. Камешки по мусору прошуршали — и все. Но даже после этого я не вошла. Разных пакостей насмотрелась — из тех, что оседлые устраивают. Теперь я на всю жизнь пуганая. Если хозяева по какой надобности или в рейд отвалили, то мины-растяжки могли оставить. Или самострелы. Или ловушки. Да что угодно!.. Вот такое у меня поганое ремесло — днем стреляешь или под пулями мечешься, а вечером на брюхе ползаешь, пустые норы вынюхиваешь, чтоб было где пару часиков соснуть. Утром — всё сначала. Надоело до чертиков!

В общем, довольно долго я вокруг да около бродила, пока примерный план развалин себе в уме не составила. Что за строение, так и не поняла, но это и не важно. Наконец решилась и вошла. Побродила, убедилась в том, что все чисто. Откровенно говоря, была у меня тайная надежда, что и Ванька со своей коровой недоенной в этом гнездышке задержался. Тут бы я их за подлость и наказала. Ну ничего, как-нибудь в другой раз…

Присмотрела помещеньице с окнами на дорогу и с запасными выходами на три стороны. Пол бетонный, повсюду битое стекло, куски труб валяются. Сойдет. Главное, чтоб без других гостей обошлось, а удобства мне ни к чему. Отвыкла я от удобств. Уж и забыла, когда в последний раз на кровати валялась.

Тихонько и осторожненько вернулась обратно. Приблизилась к автобусу — тишина. Молодцы, малолетки, даже носами не шмыгают. Правда, когда я в салон заглянула, девчонки с перепугу взвизгнули. Я простила, нельзя же от такого соплячья взрослой выдержки требовать.

Велела им выйти и цепочкой выстроиться. Так они парами стали и за руки взялись. Шесть мальчишек и шесть девчонок. По росту. Голубоглазая в самом конце. Ни дать ни взять — утята доверчивые. Куда скажу, туда и двинут. Где ж это их в таком порядке ходить научили?.. У каждого в руке сверток или кулек был. Жратва, черт меня подери! Ну спасибо, детки, обрадовали: хоть какая-то польза от вас…

А теперь — шагом марш за мной! Нет, стоять. Сперва я мертвеца из автобуса выгрузила и в заросли оттащила. Детишек это не очень смутило — наверное, у них и похуже вечера бывали. Стояли и молчали подавленно, будто маленькие старики и старухи, горя сполна хлебнувшие. Потом, правда, малец один подскочил и в застывшую руку мертвеца что-то быстренько сунул. Я пригляделась — крест это был. Грубый деревянный крест, из двух веточек неумело выструганный.

Я ничего не сказала. Что тут говорить? Черви нашего брата хоть с крестом, хоть без креста принимают.

Постояла я над трупом, соображая, что с одежонкой его делать, а заодно дух перевела. Больно тяжелый он был — не мускулы, а мясо. Извини, браток, но похоронить тебя не смогу. Ни сил нет, ни инструмента, чтоб могилку вырыть. Кстати, тебе тоже спасибо. Ты свою половину маршрута честно проехал, вторую половину мне рулить придется. Лишь бы подольше продержаться… И не надо мне одежи твоей! Кто знает, может, и меня где-то смерть за поворотом ждет — такая же злая, такая же бесприютная. Не хотелось бы голой лежать, а впрочем, не имеет значения… Не понимаю только, на фига ты деток с собой потащил в эту свою последнюю поездку, и уже не пойму никогда, хороший ты человек был или хреновый. Корми червей, дружище! Все мы, в конце концов, только корм для червей…

Положила я беднягу под деревом и на всякий случай карманы его обшарила. Думала пушку сыскать, но этот лунатик наивный даже без ножа ехал! Видали такое? На что рассчитывал, непонятно. Нашла я только какую-то книжонку и картонные корочки. Документы то есть. Черт знает что творится! Кому он, тупица, их предъявлять собирался, в нашей-то дикой глуши?!

Покачала я головой — и скорее к выводку своему. Тэ-эк. Топаем за мной по одному! След в след, дурачье, понятно? Учитесь выживать, пока я жива. Эта наука дороже всего стоит, и никто вам ее не преподаст, окромя такой вот заразы дотошной. Топаем, детки, топаем…

Привела их в «спальню», а сама еще один контрольный обход сделала, хоть и валилась с копыт от усталости. Но лучше быть усталой, чем мертвой. Когда вернулась, глазам своим не поверила. Ох ты, блин! Во-первых, слабый свет появился в нашей голой конуре. А во-вторых, малолетки пакетики свои развернули и клееночку расстелили. Стол, значит, накрыли. Свечку припасенную зажгли, кружком расселись, но ни один к еде не притронулся, хоть изголодались до предела. Меня ждали. Культурные ребятки, воспитанные. Язык не шевельнулся отругать их за то, что первейшее правило маскировки нарушили…

Как только я вошла, они молиться начали, Бога благодарить за день прожитый и за еду, им посланную. Я только криво ухмылялась. Лично я благодарила бы того парня, который автомат придумал… Истово детки молились, искренне. Сразу стали до жути похожими друг на друга. И все почему-то одинаково одеты были — в костюмчики из грубого коричневого сукна. Потом они молиться закончили, снова сидели молча и терпеливо ждали.

Опять сердце перевернулось и защемило как-то по-особенному. Ни разу раньше такого со мной не было, даже когда папашка мой сгорел…

Насчет того, чтобы похавать, меня долго упрашивать не надо. Присела я с ними рядом — и давай наворачивать! Черствая еда была, старая, с плесенью, но она мне вкуснее любой другой показалась. Слаще меда… И вода у них тоже нашлась — у кого во фляге, у кого в глиняном сосудике с пробкой.

Напилась я и нажралась до полного блаженства. После такого пира мне только самокрутки не хватало, но тут уж я к деткам не в претензии… Не помню, как заснула. Вообще-то я чутко сплю, от малейшего шороха вскакиваю, но в ту ночь никто нас не потревожил. Выходит, дали мне все-таки передышку. Знала бы, кого за это благодарить, на колени бы встала.

Рис. А. Дашкова

6. Он

Итак, я недооценил дневное бродяжье племя. Черт подери, какая выдержка! Прикидывались, что не замечают слежки! О, проклятие на их головы!.. Я поглаживал одной рукой клинок ножа, а другой — ствол пистолета. Холод металла отрезвил меня. Холод предметов, раскаляющихся лишь тогда, когда они убивают… Кроме того, пистолет когда-то принадлежал Одноглазому Осипу, и я считал его самым дорогим трофеем, символом преодоленного рока.

Да, месть мы оставим на потом. Сыграно было честно. Все хотят жрать, а бродячий кот давно считался деликатесом и в более благополучных краях. Тем не менее я непременно отомщу ублюдку, которого Барин отметил своими когтями, и месть моя будет чернее и страшнее самого глубокого гнезда под гнилым пнем, кишащего гадюками. Сейчас же надо импровизировать, чтобы не потерять нечто гораздо более важное, чтобы не ускользнула сучка, таскающая в своем брюхе мою будущую жизнь…

Я пошарил вокруг слабым поисковым лучом. Нащупал множество насекомых, мышей и спящих птиц. Что ж, на крайний случай сойдет и мышь, хотя контролировать ее будет намного труднее. И еще — я ненавижу птичье искаженное поле зрения. Ни черта не поймешь, пока не привыкнешь. Но я не был уверен, что бродяги дадут мне время привыкать. В смерти Барина был один положительный момент — я понял, что имею дело с сильным противником, и приготовился к долгой изматывающей борьбе.

Но я не железный и нуждаюсь в отдыхе. Я выставил сторожевую мышь подальше от костра — лишь бы следила за брюхатой — и решил немного соснуть. Куда там! По случаю удачной охоты бродяги похерили сон и устроили пир. Достали бухло из неприкосновенных запасов, а потом на свет появилась и гитара, которую вытащил из латаного-перелатаного чехла пожилой дулец.[2] Однако и об осторожности они не забывали — двое из компании постоянно были начеку, прогуливаясь вокруг цеха. С интервалом примерно в полчаса их сменяла другая парочка. Только беременной дали послабление, и та постоянно торчала возле огонька.

Я отказался от мысли перещелкать их поодиночке (кроме, конечно, пузатой красавицы). Что мне оставалось? Лишь терпеливо ждать.

И я вынужден был далеко за полумеркоть[3] слушать этих грязных свиней, сожравших Барина, — их тоскливый вой вперемежку с веселой похабщиной, от которой все равно разило тоской и, как ни странно, намерением выстоять несмотря ни на что. Это были не просто песни. Каждая звучала как приговор без жалости и пощады, даже опусы типа «Мужчины писают стоя» или «Резиновая мама». Да, тяжелой будет теперешняя охота!..

Бродяги выли:

Слепая кляча бредет на погост,

Стонет под нею горбатый мост.

В телеге лежу, молодой и красивый —

Голодным сдох на Великий пост!

Могила вдали от Святой Земли,

Ее сторожат две белых совы.

Две белых совы у ворот Преисподней

И черный пес на железной цепи…

Потом мои чрезвычайно чувствительные ноздри учуяли едва уловимый аромат жареного, плывший над заводом. Ну и пытка! И все же мне нравилось прикосновение сотен раскаленных жал к моим нервам. Мне нравилась боль. В ней было что-то великолепное. Закрывая глаза, я видел свет, исходивший из головы Распятого в те часы, когда он страдал на Холме. Этот слабый свет доходил до меня сквозь тысячелетия…

Перевалив через апогей, страдание стало изысканнейшим наслаждением. А потом я сам ощутил зверский голод.

Под конец я подключился к мышке, чтобы проверить, на месте ли мой драгоценный товар. Вообще-то дневные бродяги обычно предпочитают пересидеть ночь в какой-нибудь конуре, но кто знает, что в голове у бабы на девятом месяце?

Нет, она никуда не делась. Подвыпившие дульцы ублажали ее слух хриплым вокалом. Они выли очередную песенку. Дрожь пробирала от этого мрачного хора. Фанатики. Такие не сдадутся…

Сверху пялится луна,

Как покойник бледная.

Ох, не спасут от ночника

Ветка голого куста,

Два серебряных креста

Да собака верная!..

Ну, это уж слишком! Они будто издевались надо мной. Вернее, не они, а слепой случай. Впрочем, подмечено точно: от ночника ничто не спасет. Тем более дурацкие амулеты. Кажется, молва превратила нас в подобие пугал, в почти фольклорный элемент, в детскую страшилку. Это значит, что до конца никто не верит в магию ночников. Придется сделать все возможное, чтобы опровергнуть несправедливое мнение…

Брюхатая не подпевала. Она сидела, откинувшись в полудреме на свой вещевой мешок, и блаженно улыбалась. Наверное, ей казалось, что у нее давно не было такой приятной и спокойной ночи в подходящей компании. Но на бедрах у нее лежали пистолеты. Ничего, милашка, отдыхай пока; сегодня я тебя не разочарую…

И только перед рассветом бродяги угомонились, а я сумел недолго покемарить.

7. Она

Проснулась я с первыми лучами солнца. Кости и ушибы ныли сильнее, чем вчера. И между ног все еще текло. Ну да ладно, мне не привыкать… Смотрела я на малышню спящую, на лица их, невинные и доверчивые, и думала: до чего ж они беззащитные, слабые, к жизни этой чертовой неприспособленные! А ведь все мы когда-то такими были — и я, и Ванька, и прочая падаль. Что ж из этих-то получится, вернее, из тех, которые выживут? Из кого — бродяги, из кого — оседлые. А из кого-то зверье бандитское выйдет, но сейчас никаких признаков не разглядишь. Где ж она, звериная эта суть, сейчас прячется? Внутри она сидит или потом в спящего человека исподтишка вползает, будто гадюка в ухо, и мозги ядом отравляет?

Что толку думать об этом! Решила я лучше вещи мертвеца рассмотреть. Книжка оказалась потрепанной, засаленной, с крестом на черной обложке. Библия то есть. Папашка мне когда-то про книжку такую рассказывал. Полистала я ее и захлопнула. Не было настроения напрягаться. Почитаем на досуге, хотя меня сразу обломало то, что имен там странных и ненашенских много и мути всякой про оседлых говнюков. Само собой, те страницы, которые не понравятся, можно вырвать и по прямому назначению использовать. Хоть на самокрутки пустить, хоть еще куда-нибудь. Бумага тонкая, хорошая…

Открыла корочки — в них тоже крест намалеван, мужик с кольцами вокруг головы, а ниже вообще чушь написана. «Приют Святого Андрея», что ли. И должность хмыря убитого — «Наставник». В самом низу малюсенькими буковками: «Спаси и сохрани!» Я так поняла, что это вроде девиза или наказа. Как же, сейчас! Спасет и сохранит! И куда эти наставники-чистоплюи без стволов и клинков лезут? На путь истинный наставлять? Да тут вдоль любого шоссе столько засад понатыкано, что на танке с трудом прорвешься! И где он, этот путь истинный?! Эх вы, импотенты безмозглые… Сидели бы в своих приютах, как суслики в норах, и носа наружу не высовывали. Чтоб нос не отстрелили…

Разбудила я выводок и подождала, пока они все в коридорчике за углом оправились. Потом построила и тем же порядком отвела к автобусу. Решила с утра не жрать — будем запасы экономить. Неизвестно, когда теперь смогу еду добыть. Двенадцать ртов, это же надо! На кой хрен такой хомут себе на шею повесила, до сих пор не пойму!

Прежде чем трогаться, открыла бензобак и веточкой обструганной уровень бензина замерила. Километров на сто хватит, а дальше… По правде говоря, на «дальше» я не рассчитывала. Это был бы уже оптимизм. Вернее, кретинизм.

Голубоглазая ко мне не на шутку приклеилась — повсюду ходит следом, во все дырки заглядывает, чуть ли не движения мои повторяет. Одежонка на ней как на пугале висит то ли с чужого плеча, то ли пошита на вырост. Иногда она ручонки из рукавов протягивает и автомат трогает. Думает, я не замечаю.

— Ты это, девка, брось, — говорю. — Иди со своими играй.

А она мне:

— Научи меня стрелять, мамочка!

Я чуть слюной не поперхнулась.

— Зачем тебе? — спрашиваю.

— Ты рулить будешь, а я отстреливаться…

Смышленая, заноза! Может, и впрямь из нее толк выйдет?

Я пыталась припомнить, когда сама впервые ствол в руки взяла, — так и не вспомнила. Но не автомат же!

— Ладно, — пообещала я. — Добудем тебе погремушку подходящую, тогда и учиться начнем.

По-моему, ей и этого хватило. Ускакала довольная. Я тебе покажу — «мамочка»!..

Едем. Ветер дует сильнее, чем вчера. Одна радость — кукурузные поля закончились и по обе стороны дороги потянулись унылые холмы.

Эх-х! И ждала ее тюрьма

Возле лысого холма,

Земляная камера —

Тесная и темная…

От песенки этой бродяжьей долго избавиться не могла; снова и снова мотивчик назойливо на ум возвращался.

Солнце напекло крышу, и к полудню стало жарковато, несмотря на обдув. Пискуны сомлели и спят на сиденьях. Одна голубоглазая сидит рядом и всякий раз внимательно глядит, как я врубаю передачу. А ведь до педалей еще лет пять доставать не сможет! Вот привязалась, хитрюга! Кого-то она мне напоминала. Очень сильно напоминала. Может, меня саму, сучку упрямую?

Когда скучно стало, я пытать принялась, откуда они такие взялись, зачем в путь опасный отправились и куда попасть хотели. Ей-богу, ничего нового не услышала. И не услышу, наверное, хоть триста лет проживу. Везде одно и то же. Мир на страхе и насилии держится, а где этого нет, значит, есть утонченный обман, лицемерие и, в конце концов, самое изощренное насилие — это когда ты врага своего полюбишь, за благодетеля истинного примешь и удовольствие начнешь получать от той роли унизительной, что тебе отведена. Интересуетесь, где печальный опыт приобрела? Да уж любила я поганца одного, на свое несчастье…

Дитя малолетнее, понятно, слов таких не знает, немногое помнит, а за наставника своего и вовсе не в ответе, однако вытянула я из голубоглазой, что жила она раньше в монастыре, надежном, как крепость, и была там полная идиллия. Даже приют сиротский организовали и молитву Божью в головы детские вдалбливали. Все друг друга братьями и сестрами называли, никто никого обидеть не смел, а барахлишко монастырское общим считалось, чтобы повода для раздоров не было. Так славно и мирно существовали, что слушок пошел про жизнь в санатории этом, и стали стекаться туда дармоеды и халявщики со всего ихнего края. Да еще эти, как их… паломники, вот. Главный всех принимал — не прогонишь же человека под стволы вражеские, если он к воротам твоим приполз помощи просить. Но в том-то и дело, что большинство только жрать хотело и ни черта не делать. Дескать, пусть нас Господь защитит и накормит, а пока он отдыхает, займитесь этим вы, его верные слуги!

Ни о чем подобном голубоглазая, разумеется, не болтала и выболтать не сумела бы, но я опять-таки домыслила. Думаю, не сильно ошиблась.

Разбухла община та счастливая, словно гнойник, — тут идиллии конец настал. Голод начался; кто-то заразу занес (сифилис, догадалась я); людишки давай святыни, надежд не оправдавшие, всячески осквернять, а потом и до междоусобицы дошло. Резня была, наверное, жуткая. Голубоглазая об этом и говорить не смогла: затряслась, будто лихоманка ее била. Ну, я давить не стала.

— Что дальше было? — спрашиваю.

Мужик, которого я гнить под открытым небом бросила, собрал сирот уцелевших, ворота тайком открыл и на автобусе всех вывез. Получается, выхода у него другого не было, вынужденная мера. И никакой он не лопух, а человек, на безнадегу наплевавший и жизнь не напрасно отдавший. Не знаю, решилась бы я вот так — без единого патрона, с полным кузовом малышни… Пожалела я даже, что не удалось с парнем тем словом переброситься. Отчего-то живыми мне все больше подонки попадаются.

Но почему малолетки так равнодушно приняли его смерть? Этого я в толк взять не могла и напрямик голубоглазую спросила, было ли ей наставника своего жалко, когда того замочили. Она насупилась и плечиками пожала.

— Боялась ты его, что ли?

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Андрей БИТОВ[5]

Из книги Владимир Набоков: pro et contra T1 автора Долинин Александр Александрович

Андрей БИТОВ[5] Ясность бессмертия Великое (многие полагают, что и чрезмерное) мастерство Набокова в его прозе гипнотизирует и мистифицирует нас. Мы всегда хотим унизить то, что заведомо поставим выше себя. Да, конечно, мастер, да, конечно, талант, да, возможно, гений, но…


Пропуск в будущее

Из книги Знаменитые писатели Запада. 55 портретов автора Безелянский Юрий Николаевич


Андрей Медведенко СТИХИ

Из книги Каменный Пояс, 1982 автора Андреев Анатолий Александрович

Андрей Медведенко СТИХИ * * * Ты опять приснился мне, Донбасс. Просыпаюсь, вскакиваю резко. В темноту вонзаю угли глаз, на окошке сдернув занавеску. Воспаленно край карниза сжал. Сердце так еще не билось сроду. То ли грузовик прогрохотал, то ли в бункер ссыпали


Андрей Расторгуев СТИХОТВОРЕНИЕ

Из книги Наша фантастика, №3, 2001 автора Белянин Андрей

Андрей Расторгуев СТИХОТВОРЕНИЕ Я, не раздумывая, жгу черновики, Они сгорают медленно и тихо. Как пыль дорог, ложится на ботинки Огарок недописанной строки. Из желтых листьев лета не сложить, Из пепла не создать стихотворений. Осенний город в пелене сомнений Глаза


Андрей Белянин

Из книги Ничего себе Россия! [сборник] автора Москвина Татьяна Владимировна

Андрей Белянин КАЗАК И ВЕДЬМА В одном селе жила-была ведьма. До определенного времени — видная баба, все при ней — и фигура, и хозяйство, и прочие полезности. А как встанет не с той ноги, так просто жуть — людей ела ровно куренков каких. Так что стал народ на селе замечать


Брат Андрей

Из книги Статьи для биографического словаря «Русские писатели, 1800–1917» автора Вацуро Вадим Эразмович

Брат Андрей Памяти Андрея КраскоТак и слышалось, как при известии о внезапной смерти Андрея Краско с горечью и досадой крякнула Россия: «Эх, да что ж такое!» – и дальше непечатно. Краско полюбили не за роли, а как-то всего целиком – с его светлыми умными глазами,


Подолинский Андрей Иванович

Из книги Избранные труды автора Вацуро Вадим Эразмович

Подолинский Андрей Иванович ПОДОЛИНСКИЙ Андрей Иванович [1(13).7.1806, Киев — ночь на 4(16).1.1886, там же], поэт. Из дворян; отец — Иван Наумович (1777–1852), председатель Киевской палаты уголовного суда, автор неизданных воспоминаний о киевском административном быте конца XVIII в.[1]


Подолинский Андрей Иванович

Из книги Гундяевщина. автора Ангелов Андрей

Подолинский Андрей Иванович ПОДОЛИНСКИЙ Андрей Иванович [1(13).7.1806, Киев — ночь на 4(16).1.1886, там же], поэт. Из дворян; отец — Иван Наумович (1777–1852), председатель Киевской палаты уголовного суда, автор неизданных воспоминаний о киевском административном быте конца XVIII в.[1365]


§2.1. Кураев Андрей

Из книги Литература 6 класс. Учебник-хрестоматия для школ с углубленным изучением литературы. Часть 2 автора Коллектив авторов

§2.1. Кураев Андрей «Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и мамоне».Мф.6:24* * *По паспорту: гражданин РФ Кураев Андрей Вячеславович, 1963 г/р. Место


Андрей Платонович Платонов

Из книги Литература 7 класс. Учебник-хрестоматия для школ с углубленным изучением литературы. Часть 2 автора Коллектив авторов

Андрей Платонович Платонов Андрей Платонович Платонов творил в первой половине XX столетия. Им написаны романы и новеллы, которые, наверняка, читают твои родители; когда-нибудь прочтешь их и ты, а пока я предлагаю тебе его «Разноцветную бабочку».Вообще-то ты, скорее всего,


Андрей Платонович Платонов

Из книги Русский параноидальный роман [Федор Сологуб, Андрей Белый, Владимир Набоков] автора Сконечная Ольга

Андрей Платонович Платонов Имя этого русского писателя XX века вам уже знакомо. А. П. Платонов написал много разных произведений: сказок, новелл, романов. В них отразилась жизнь русского народа в начале нынешнего века. А когда началась Великая Отечественная война,


Глава 4 Андрей Белый

Из книги «Последние новости». 1934-1935 автора Адамович Георгий Викторович

Глава 4 Андрей Белый Те, кто стоит за ними Андрей Белый неустанно декларировал свое презрение к психологии, которая в его глазах имела невысокий статус «частной науки», не могла осветить тайн сознания и, значит, подняться до мировоззренческих высот[319]. Но стиль мысли


АНДРЕЙ БЕЛЫЙ И ГОГОЛЬ

Из книги Зарубежный детектив XX века. Популярная библиографическая энциклопедия автора Бавин Сергей Павлович

АНДРЕЙ БЕЛЫЙ И ГОГОЛЬ У Андрея Белого столько поклонников, — притом поклонников «высококвалифицированных», — что каждый раз, как случается писать о нем, я чувствую неодолимое желание до всяких беспристрастных разборов и анализов вступить в полемику, убедить, доказать,