Из писем к А.Л. Бему

Из писем к А.Л. Бему

1.

Дорогой Альфред Людвигович, получила сегодня Ваше письмо и отвечаю сразу же. Конечно, я соглашаюсь со всеми условиями, хотя новое правописание для сборника (а не для себя лично) мне не особенно по душе — но раз ничего не поделаешь, то Бог с ним. Деньги — 100 крон — Мы наверняка сможем Вам выслать до половины августа, возможно, и раньше. Остальные 50 крон я бы смогла вернуть Вам не раньше начала сентября… Вы пишите, что сборник выйдет в августе, думаю, что для отзывов его все же будут рассылать не раньше сентября? Сделает ли это «Петрополис»[3] или «Скит»? Мне кажется, что нужно послать в «Меч», чтобы они напечатали мои стихи там до половины августа или не печатали совсем, так как оба посланные мною стихотворения входят в сборник. Как быть с отсылкой денег в случае Вашего отъезда в Карлсбад[4]? На чей адрес их выслать? Вот, кажется, все деловые пункты и вопросы. Менять я ничего больше не хочу. Дорогой Альфред Людвигович, я очень Вам благодарна за все Ваши хлопоты и содействие по выходу в свет «Лебединой карусели» — мне кажется, что все складывается в смысле издания самым удачным образом. Мы здесь устроились очень хорошо, последние дни только испортилась погода. Саша много работает.

Очень желаю Вам с Антониной Иосифовной тоже вырваться из Праги, хотя бы в августе. Еще раз благодарю Вас, Альфред Людвигович. Александр Сергеевич кланяется.

Всего лучшего. Ваша Алла Головина

Послал ли Федоров что-нибудь новое? Здесь мы еще, вероятно, пробудем с месяц.

Письмо из Сольниц (Чехия) в Прагу. Почтовый штемпель — 27.II.1934.

2.

Дорогой Альфред Людвигович, Вы мне не пишите, куда прислать деньги, думаю, можно на Ваш карлсбадский адрес. А так же насчет стишков, посланных в «Меч». Мне бы очень хотелось прочесть последний «Меч», но, вероятно, он остался у Вас в Праге? Писала я отсюда Чегринцевой и Мансветову. Мансветов ответил (стихов писать не начал), а Чегринцева молчит, не знаете ли Вы, как ее здоровье и дела, я у нее перед отъездом не была. Альфред Людвигович. Мне нужно внести в мой сборник еще изменение. Его все же нужно публично посвятить Вам. Хотя без надписи А.Л.Бему, он все же, конечно, посвящался бы Вам (я оповещенных всем посвящений не люблю), но все же в данном случае это нужно сделать по чисто принципиальным соображениям (вероятно, по таким же, по каким я не хотела, чтобы мои стихи пристраивал Г. Иванов)[5]. Нужно ли об этом написать отдельно в Берлин или можно пометить на корректуре? В связи с этим, мне кажется, не нужно отмечать Вашего редакторского причастия — думаю так было бы лучше. Мы пробудем до конца августа. Как у вас погода. У нас все прекрасно, и статуя на днях будет готова.

Сердечный привет Антонине Иосифовне. А. С. кланяется.

Ваша Алла Головина

Недатированное письмо, отправленное, судя по содержанию, в конце июля 1934 г. из Сольниц в Карловы Вары.

3.

Дорогой Альфред Людвигович, что нового в «Ските»? Я уже очень скучаю здесь. А пишут мне из Праги мало. Буду Вам очень благодарна, если Вы мне напишите о сборниках и о поэтах, как таковых.

Сердечный привет Вашей семье.

Алла Г.

Недатированная открытка, отправленная в Прагу из пансиона барона Туна в Гейлигеншвене (Швейцария).

4.

Дорогой Альфред Людвигович, вчера я написала Тамаре Владимировне[6] и сегодня пишу Вам, что мне удалось устроить свои дела таким образом, что числа 17–20 февраля я смогу поехать отсюда в Париж надели на 2. Прошу прислать мне адрес Марины Цветаевой и мои особые пояснения в смысле разговоров о «Ските». Простите что пишу карандашом. — очень тороплюсь. Привет всем Вашим Искренне преданная Алла Г.

Открытка, отправленная в Прагу из Берна. Почтовый штемпель — 8.II. 1935.

5.

Дорогой Альфред Людвигович,

еще Прагу не предаю, но в Париже замечательно. Писать ни о чем не могу. Слишком много впечатлений. Вероятно, и стихов долго не будет, но для сборника «Скит» найдется, так как кое-что написала а Швейцарии.

Сердечный привет «Скиту» и всем Вашим.

Пражский поэт Алла Головина

Открытка, отправленная а Прагу из Парижа. Почтовый штемпель — 23.II.1935.

6.

Дорогой Альфред Людвигович, я приезжаю в Прагу в эту пятницу. Напишите мне, где и когда я могу с Вами встретиться и поговорить до «Скита» — я думаю, это нужно и интересно. Может быть, у нас?

Всего лучшего. Сердечный привет всем Вашим.

Ваша Алла Головина

Открытка, отправленная в Прагу из Парижа. Почтовый штемпель — 9.III.1931

7.

Привет, дорогой Альфред Людвигович.

(«как видите, сдержал обещание сразу же). Учимся летать.

А. Головин

Видала уже разную публику. Адамович не обижен.

Остальные благодарят за сборник[7].

Привет всем.

А. Головина [8]

Недатированная фирменная открытка парижского Восточного вокзала. Под открытой несколько неразборчивых подписей. Сверху — вверх ногами приписка: Дружески жму руку. Подпись неразборчива.

8.

Дорогой Альфред Людвигович, как поживаете? Я очень довольна пока своей жизнью здесь. Только не пишу ничего. Есть ли у Вас «Во дворе», мне хотелось бы напечатать в «Мече» — тут не подходит. У меня дружба с Ивановыми. Он много говорил со мной о моих стихи, и все оказалось гораздо лучше с ними, чем в прошлый раз. С Ходасевичем тоже прекрасно. Были кое-какие неприятности, но все налаживается понемногу. Если у Вас нет «Во дворе», я пришлю. Кажется, «Перекрестка»[9] больше не будет. И «Полярной звезды» и «Чисел», но собираются и треплются до изнеможения. Я еще не видала Руднева[10]. Напишите мне «Ските». Я по-прежнему всех (нрзб.) и люблю.

Ваша Алла.

Недатированная открытка без адреса, видимо, вложенная в конверт. Поскольку стихотворение А. Головиной «Во дворе» было опубликовано в журнале «Современные записки» в 1936 г. (т. 61, с. 155–156), то эта открытка была скорее всего написана во второй половине 1935 г.

9.

Дорогой Альфред Людвигович, простите меня за мое долгое молчание. Но Вы знаете меня несколько для того, чтобы поверить, что я никого не забыла и всех по-старому люблю в «Ските». Это время (мне кажется, что прошло уже лет десять с тех пор, как я уехала из Праги), было для меня самым трудным — переходным. Я себя — старую — теряла, новую не находила, хотела бросать стихи, писала какую-то разноголосицу и т. д. На русское Рождество я приехала в Берн к сыну и до сих пор живу здесь, думаю, что недели через полторы вернусь в Париж, но ответ от Вас (доказательство, что Вы меня не забыли) мне бы очень хотелось получить еще здесь. За то время, что я в Швейцарии, был в Париже бал писателей (собрали 6 тысяч против 25 прошлогодних), вечер Сирина и Ходасевича и соединенный вечер 27 поэтов, на котором мне было бы в сущности очень важно выступить[11], но это, вероятно, не такая уж большая потеря. Я по-прежнему очень хороша со всеми и не дружна ни с кем. Почти уже равнодушна к Адамовичу, люблю Ходасевича, выжидаю с Цветаевой… Неожиданно признал меня Иванов, но все говорят, что мне чего-то еще не хватает, это ведь и Ваше мнение. Огромное и неожиданное впечатление произвело на меня личное знакомство с Буниным (здесь до-то большее, чем ум и талант, и чего я в свое время у Цветаевой не уловила). Завязывалась было более близкая дружба с Поплавским, ко, увы — Вот и все обо мне.

Посылаю Вам несколько скверных стишков и очень прошу беспощадно о них высказаться. Читала «Новь»[12] и восторгалась Чегринцевой[13], после нее лучшее (по-моему) Семенов[14], но чего-то там нет, быть может, этого пресловутого «духа времени». Напишите мне сразу и обо всем, что делается у вас. Как обидно, что «Новь» по всегдашней парижской привычке была раскритикована в газетах небрежно и поверхностно. Саша много работает и сделал две прекрасные вещи («Коррида» в Осеннем Салоне) и Матрос с Ангелом (у Независимых)[15], он работает с жадностью необыкновенной — в общем жизнь «полная нищая, но великолепная», как в Париже говорят. Напишите мне обо всех и все. Когда выходит сборник Чегринцевой[16], как Женечка, Мансветов, Ваулин[17], что у вас слышно о Тамаре и Тане Ратгауз, как Морковин и Ваулины[18]. Я грущу, вспоминая наш пражский Монпарнас, хотя от парижского уже отказаться не смогла бы. Вы очень справедливо написали о Фельзене, он — славный, но… Не забывайте меня и напишите мне. Сердечный привет всем Вашим. Искренне Ваша Алла Головина.

P. S. (Стихи, которые я Вам послала, — еще никому не показываю).

Недатированное письмо, отправленное в Прагу из Берна. На почтовом штемпеле — 22.11.1936. Две из четырех страниц письма занимают стихотворения «Я все та же и видят глаза…», «Городской ангел», «Тишина», «В небесном сне небесном…», «На этой страшной высоте». В тот же конверт вложено письмо Эмилии Чегринцевой.

10.

4 августа 1936

Милый Альфред Людвигович,

Хотела писать письмо, но ввиду сложности сюжета предпочитаю рассказать «своими словами».

Дорогой А. Л. Очень Вас помню, но писем писать все еще не умею. Нет ли у Вас статьи (Вашей) о Чегринцевой[19] — здесь я не смогла достать, Как по-Вашему «Скит»? Я приятно поражена Машей[20] и, как всегда, (почти) интересуюсь Чегринцевой. Ее стихи в «Современных Записках» очень хороши[21]. Не забывайте меня.

Алла…[22]

11.

Дорогой Альфред Людвигович,

я только что написала Вам письмо на десяток страниц, перечла и порвала. Знайте, что оно написано было и что там я пыталась рассказать все и оправдаться во всем, но поняла вовремя, что это Вам не нужно. Верьте мне, что я Вас люблю и помню, постоянно Вам благодарна за «Скит» и перед Вами в частности стыжусь за свою слабость и бессилие. Но краха еще нет, и это главное, о чем я пыталась Вам писать и чему прошу пока еще верить. Напишите мне, пожалуйста, я хочу знать о Вас и о настоящем «Скита».

Напишите всю правду и спросите меня, о чем хотите, теперь я буду писать Вам (если Вы еще этого хотите). Выходит ли сборник «Скита»? — старого я печатать не хочу, новые мои стихи (а их множество), по-моему, хуже старых, и я их никому не показываю. Посылаю самое последнее, о котором, как о последнем, не имею еще никакого мнения. Если подойдет (но будьте очень строги), — возьмите. Напишите мне, дорогой Альфред Людвигович. Привет Вашей семье и «Скиту». Искрение Ваша

Алла Головина

Хочу Вас порадовать — у меня настоящая дружба с Цветаевой.

Что стихи Гессена?

А. С. кланяется.

Недатированное письмо из Парижа в Прагу. На почтовом штемпеле — 22 февраля 1937 г.

12.

Христос Воскресе, дорогой Альфред Людвигович, пишу Вам «сколько слов, так как тороплюсь по делам. На днях у меня была Сосинская[23], которая кое-что и кое-как рассказала мне о Праге. Она мне говорила, что Вы собирались, кажется, через нее передать мне письмо или во всяком случае собирались мне ответить. Я все это письмо поджидала и потому на праздники в Прагу не собралась написать. Если еще не поздно, я надеюсь, что это не бывает поздно, — моих стихов «На этой страшной высоте» печатать не нужно ни за что. Всего лучшего, сердечный привет Вашей семье и «Скиту».

Искренне Ваша Алла Г.

Письмо за Вами.

Недатированное письмо, суля по всему, отправленное после Пасхи 1937 г.

13.

Дорогой Альфред Людвигович.

Я была очень рада Вашему письму — мне хотелось ответить на него сразу, как обыкновенно бывает, когда хотят отвечать по-настоящему, но все это время мне было опять плохо — очень большая температура, так что при моем неумении вообще писать письма нечего было «браться за перо». Вероятно, дело в весне, и я не унываю. С начала моей болезни я потолстела на 2 кг, и доктор (совершенно замечательный доктор, о нем стоило бы написать книгу) мною доволен. В (нрзб.) ухудшения неизбежны, и он их пока все время предвидит. Смерти, как «парижского ужаса», я никогда не ощущала, так что и с этой стороны благополучно. Очень тоскую без сына, но в санаторию сейчас устроиться по многим причинам нельзя, а жить у матери[24] было бы для нее очень обременительно, да и опасность заразы для Сережи[25] существует. О болезни писать мне, конечно, совсем не хочется, но, увы, для начала письма это сейчас, вероятно, неизбежно.

Живем мы тихо и однообразно. А. С. выставлял недавно статую «Влюбленные» — очень большую и, по-моему, как всегда, замечательную, приходится ему, конечно, заниматься всяческой дрянью, какой и в Праге не приходилось заниматься, но он еще ни разу о нашем приезде не пожалел, и это самое главное. У меня бывают довольно часто здешние мои приятели, которые исключительно сердечны и даже неожиданно хорошо ко мне относятся. Выяснилось многое с моей болезнью — это хотя и пришло не совсем своевременно, но тем более ценно для меня. Я давно ничего не знаю о скитниках. Перед всеми ними я виновата, так как Жене, Володе М.[26], Машеньке[27], Чегринцевой не ответила на много хороших писем — но это все по той же причине (см. начало письма), и Вы им при случае это скажите. Видите ли Вы иногда Ваулина, я его очень люблю и помню, но писать о себе я сейчас даже не знаю что, а как объяснить, что чужие жизни меня интересуют тем более. Я была бы Вам очень благодарна, если бы Вы мне прислали побольше скитских стихов, написали бы, выходит ли сборник и когда и вообще все, что у вас случается (так как я заметила отсюда, что в Праге «случается» не меньше здешнего). В стишке Гессена мне понравилась одна строка (очень), боюсь переврать по памяти, но, вероятно, нетрудно догадаться, какая. Здесь бывает очень много вечеров все время (будет ли вечер «Скита» в мае, как всегда?)[28], за эту зиму было два общих больших вечера поэтов — здесь они называются parade-allez[29]. Вы догадались, конечно, что я не выступала, хотя в газете мое имя поставили. Переехал сюда на жительство Сирин[30], но держится гордо, пока не водится ни со старшими, ни с молодыми. Кстати сказать, Алданов, Бунин и Ходасевич бывают с нашими теперь постоянно. Недавно какой-то меценат из Америки прислал приличную сумму средств с единственным для них назначением — угостить хорошим обедом всех писателей и поэтов. Было устроено грандиозное пиршество в «Московских колоколах»[31] для Олимпа и Парнаса, — все здешние меценаты (по парижской мрачной песенке «в небе холод, в сердце хлад — грусть и безработица, хорошо, что меценат обо мне заботится»). Мережковские прибыли из Рима[32] чуть ли не в тот же день — в общем получилась халтура, ли не Дон-Аминадо[33] был ведеттой[34]. В этом году нет приемов у Ивановых[35], но зато — обеды у Конюсов (дочь Рахманинова)[36], собиралась она устроить что-либо более полезное, но пока ничего не выходит. В общем каждую неделю или даже много чаще что-нибудь происходит, и все это лежа со всеми переживаю, т. е. рассказывают все порознь и достаточно индивидуально. Из последних сенсаций брак Кельберина (третий) с Оболенской, рождение у Мирры Бальмонт[37] третьей дочери (и от резных матерей прижил сорок дочерей — замечание Марины Цветаевой), поведение Лифаря[38] (называется Сережа-пушкинист) и т. д. С Цветаевой у меня дружба, разумеется, не поэтическая, а вполне человеческая, совершилось это все просто и очень естественно — я была права в своем первом ощущении и поступала вначале, хотя мало воспитанно, но зато и не равнодушно, что она поняла. Мой брат Анатолий[39], весьма высоко здесь залетевший, сейчас опять путешествует, побывал в Швейцарии и Италии и теперь укатил в Ниццу. Мои друзья его не любят, его друзья меня не любят, но мы все-таки друг друга очень любим, и во многих историях, которые невольно у нас с ними выходили, все кончалось его приходом ко мне и благополучным выяснением отношений. Это я пишу только для Вас, потому что Вы мне поверите, что виною всех недоразумений бываю не я, да, возможно, и не он, а «около него» — s’est a dire[40] влияние Адамовича, разумеется, не сам Адамович, как таковой. Ибо, что касается его, — «оставь меня, мне ложе стелет скука»[41], и будто бы это все. Не хочу, чтобы Вы думали, что я его не люблю, но что не люблю — это верно, а за что в письме сегодняшнего тона не скажешь. Впрочем, наружно все прекрасно, впрочем, наружно все здесь прекрасно, «у нас не дно, не болото, а Версаль», как говорит Одоевцева[42]. Конечно, не дно, хотя Седых[43] выражается именно так, а что, может быть, болото — никто в этом не виноват — разве что «щель истории», редко кто может быть в стороне, не у всех силы Марины, я ведь сейчас в стороне (да и какая это сторона), может быть, только из-за болезни. Внутренне в стороне была с самого начала, но это дело другое, и это Марина сразу поняла, только она одна, потому что ни о чем настоящем, кроме как с ней, говорить не приходится. С двумя-тремя другими очень случайно, очень в скобках, но ведь об этом говорить всем здесь не принято. И если у каждого (но далеко не у каждого) на Монпарнасе есть один друг, то это уже сноснее для них обоих. Как все слабы на Монпарнасе, если бы Вы знали, весь порок наш (пишу храбро «наш») в слабости воли, желаний, ощущений, вдохновений и проч. Но незаконно ли это в беззаконном и тесном существовании стольких молодых поэтов на котором-то году эмиграции. Мне очень грустно было, что умную и четкую (во всем) книгу Чегринцевой[44] здесь так приняли, думаю, что ей помешал шум по выходе книги Присмановой[45], резонанс ведь не в рецензии, а в том же Монпарнасе, как таковом. Присманова здесь не в фаворе. Прага давно не проявлялась, и имя Чегринцевой мало кого просто заинтересовало, что всегда бывает важно, говорили положенное количество времени лишь о Присмановой, меня выслушивали и только, и ведь ругают и хвалят не прочтя книги совсем — «правда де в воздухе». Что слышно о Тамаре Тукалевской, напишите мне очень подробно, она мне не пишет годы, я ей тоже, (но как всегда это мало значит) — ее мать у меня сейчас не бывает, ужасно она занята, устает смертельно[46]. Что Голубь?[47] Что Долгорукие?[48] Я очень Вас прошу писать мне, я знаю, что мое письмо — почти болтовня, когда-нибудь я постараюсь заговорить, а может быть, Вы все читаете между строк, и уяснять ничего не надо. Мне было очень трудно (до болезни главным образом), сейчас я уже немного тот человек, с которым «что-то произошло», как Вы мне писали. Вы хотели этого для моих стихов, но ими недовольна, как никогда. Как Ваши девочки (барышни)[49]? Ваше здоровье? Сердечный привет им и Вашей жене? Выздоровел ли Катков[50], привет ему, если бывает у Вас, и всем, разумеется, скитникам самый сердечный и нежный поклон, на который я только способна. Ваша Алла Г.

А. С. очень всем кланяется, как всегда, хотел написать, но устал и заснул.

Недатированное письмо, отправленное, судя по содержанию, в Прагу из Парижа в 1937 г.

14.

Дорогой Альфред Людвигович,

мое письмо уже было запечатано, когда я получила Ваши статьи, распечатываю, чтобы поблагодарить Вас за них. О статье насчет Адамовича[51] уже слышала раньше, как видите, все сюда доходит. Ходасевичу Ваша книга[52] действительно очень нравится, он обещал мне ее дать прочесть. Жаль, что в стихах Чегринцевой[53] в конце «трюк», ведь это не ново и потому вдвойне не нужно. Пяст[54], если не ошибаюсь, это а свое время открыл. В стихах Гессена[55] мне нравится не одна строчка, а две и, конечно, как всегда, «дыхание». О, пускай он пишет, и пишет, и пишет. Еще раз сердечный привет всем. Ваша Алла Г.

Недатированное письмо, судя по всему, написанное вслед за предыдущим.

15.

Дорогой Альфред Людвигович,

очень жалко, что в последний раз Вы мне написали открытку, а не письмо и о стихах ничего. Это меня очень расхолодило в смысле составления сборника, и я опять все пока забросила. Вашу книгу о Пушкине в Париже ценят, а Ходасевич при мне несколько раз хвалил, и мне очень дорога надпись, которую Вы сделали на моем экземпляре. Есть ли надежда, что я смогу где-нибудь издать в этом году свой сборник?[56] — в Париже это сейчас совершенно невозможно, а мне как будто пора. Заходил ко мне Катков и передавал Ваше желание, чтобы в случае издания была бы марка «Скита». Я думаю, что это все равно, если Вы этого хотите — я согласна, так как меня это сейчас особенно не интересует, последние годы я была в этом смысле предоставлена самой себе и парижские марки («Возрождение», «Современные записки» или «Объединение»[57]) ничего мне не говорят. Со «Скитом» же было связано самое хорошее время в смысле надежд.

Я не хочу сказать, что я их больше не имею, но уже давно, повторяю, я предоставлена самой себе, как и почти все в Париже, впрочем, не можете ли Вы послать мне все Ваши статьи о последних сборниках стихов, я их не читала[58]. Выходит ли «Меч» по-прежнему? Если Вы будете писать мне, быть может. Вы передадите им мои стихи о грозе, и они согласятся посылать мне некоторое время газету. Можно даже послать оба стихотворения о грозе: «был страшен миг последней немотой» и старое, которое у Вас было, где «как в детстве страшная гроза» (начала не помню)[59]. Читали ли Вы статью Адамовича о Шаршуне[60]. Это последнее событие, так как до сих пор Адамович объявлял его гением, а теперь называет графоманом. Этой весной я разошлась до конца с Червинской[61] — некоторое время сильно это переживала. Стихов ее я никогда не любила, но человек она интересный, и если бы не Адамович… Вы об этом не рассказывайте «Скиту», Мансветов может все истолковать наоборот, я же ее любила искренне, и обидно было ее потерять, тем более что ее попытки что-то склеить и спасти уже ничему помочь не могут. Цветаеву давно не видала, она еще в июне уехала в Жиронду. Хотите ли книгу Шаршуна или он Вам посылал? Я всем всегда даю Ваш адрес при выходе сборника, и, кажется, некоторые посылают. Пробуду в Швейцарии до начала октября и надеюсь, что Вы мне сюда напишете, простите, что пишу Бог знает как отрывочно, ужасно трудно пишу письма. Были ли Ваши дочери во Франции? Мой сын ходит в школу и, увы, один из первых учеников, я никогда первых учеников не любила, но вообще мальчик он нормальный и дерется храбро. Я ему теперь подарила «Детство Никиты»[62] А. Толстого, он в восторге. Посылаю Вам его последнюю карточку, которую я нечаянно сломала, а другой нет. Пожалуйста, напишите мне поскорей очень длинное письмо о том, что Вы сейчас пишите, о скитниках, как о поэтах и как о людях и о тех стихах, что я Вам посылала (подробно), не ждите «Современных Записок», там то же самое. Ходасевичу больше всего понравился «Лиловый камень», а остальным «Уже твой лик неповторим»[63]. Сердечный привет всем.

Искренне Ваша Алла Головина.

Недатированное письмо. На почтовом штемпеле — 15/IX — 1937.

16.

Дорогой Альфред Людвигович, поздравляю Вас и Вашу семью с наступающими праздниками. О Париже Вам расскажет Морковин, который всюду побывал и со всеми познакомился[64]. Я же месяца два уже никуда не хожу из-за того, что весна и опять приходится подлечиваться, даже не пришлось выступать на «вечере пяти»[65], где впервые должна была читать много. Посылаю Вам маленькую карточку, снятую во время нашего годового парада в феврале[66]. В июле в «Современных Записках» будет штук пять моих стихов[67], к этому № опоздала, ибо он не только был набран, когда я собралась, но уже и отпечатан. Руднев[68] написал мне очень милое письмо, где просил печататься в каждом № и все, что я хочу, кроме того прислал аванс за ненапечатанное. В новые «Русские Записки»[69] меня тоже пригласили, но я еще не знаю, как быть, в «Круг»[70] же не дала ничего сознательно, хотя на днях тоже получила письмо от Терапиано[71], думаю, что Бог с ним с «Кругом», мне он не нравится. Пока что уже давно нигде не имела стихов и думаю послать одно в пасхальное «Возрождение» («Детская книга»). Насчет сборника следующее: Вы, наверно, слышали о новом издательстве поэтов под маркой «Современных Записок», в 1 серии которого уже вышли Смоленский[72] и (на днях) Гиппиус[73]. Всего намечено более 30-ти книг эмигрантских поэтов, книги выходят с перерывами в месяц, пока расписание соблюдается, но так как мое место 12, я все же не уверена, что в этом году появлюсь. Так как издание мне ничего стоить не будет и кроме того распространением книг занимаются «Современные Записки», отказываться было бы смешно. На днях взяла у Ходасевича и прочла «Канареечное счастье»[74] и я думаю, что с критикой Федорову очень повезло — ведь роман не очень хороший? Стихи Гессена, которых он мне прислал довольно много, меня просто огорчили. Что с ним? За исключением того, где «оставь угрозы»[75], все остальное вяло и вымучено и небрежно сделано. Во всяком случае нет роста. Я думаю, с ним что-то происходит, отчего он потерял и чутье и волю в творчестве! или теряет, и никто ему не хочет помочь и встряхнуть его, так как Женя беспомощен сам совершенно.

Все, что я пишу, я пишу, конечно, только для Вас, и мне бы очень хотелось, чтобы Вы мне ответили, что Вы об этом думаете и как здесь нужно поступать его друзьям? Зато, что за Маша (Мария Толстая)! Я только не вижу у ней еще никакого поэтического лица, не слышу, не слышу лирического голоса. Или это может появиться вдруг. Как вообще вдруг стала она поэтом[76]?

Посылаю Вам два-три стихотворения, которые, знаю, довольно-таки слабы. Но все же, что Вы о них думаете? Дорогой Альфред Людвигович, напишите мне поскорей и передайте мой сердечный привет всему «Скиту», я пишу многим с Морковиным, но некоторых членов «Скита» я уже не знаю, хотя всем интересуюсь, как если бы была еще в Праге. Мне очень стыдно за заметку Штейгера о «провинции»[77], надеюсь. Вы не обратите на нее внимания, здесь к ней отнеслись очень прохладно. Тамаре (Тукалевской) отвечу из Парижа (после Пасхи), снова заставит меня вспомнить о письмах, за которые мне так всегда трудно браться, и я напишу Вам подробнее, о чем захотите и если захотите. Сердечный привет Вашей семье. «Скиту» и знакомым.

Искренне Ваша Алла Головина

Недатированное письмо из Парижа в Прагу, написанное, судя по содержанию. весной 1938 года.

17.

Дорогой Альфред Людвигович,

Вы на меня сердиты? Пишу Вам опять, несмотря на Ваше молчание, и даже обращаюсь с просьбой. Мне нужно не позже ноября выпустить сборник («Каменный ангел»). Стихов оказалось много, занята разборкой, хотела бы, если еще можно, прислать для сборника «Скита»[78] два других стихотворения. То, что посылала Вам, будет в «Современных Записках». Умоляю помочь советом. Хочу печатать в Риге. Как Чегринцева. Здесь маленький сборник обходится 700 фр. — это невозможно. У нас тут сейчас разные брожения (читали ли статью Ходасевича о Червинской? — на днях вышлю Вам ее сборник)[79].

Ладинский, конечно, ничего не знает и рассказать об этом не мог и не хотел. Он очень славный, но очень в стороне от литературной жизни. Напишу обо всем подробно, если ответите. Помогите мне со сборником. Как это можно провести конкретно, возьметесь ли Вы за этим наблюдать, сколько это будет стоить? Я идиотски молчала здесь долгое время по тысяче причин и осенью должна иметь книгу непременной.

Прошу ответить все-таки сразу. Сердечный привет Вашей семье и «Скиту». Собирается ли кто-нибудь на выставку[80]?

Недатированное письмо, написано, судя по содержанию, в Париже весной 1938 г.

18.

Дорогой Альфред Людвигович, прошу меня простить за то, что благодарю Вас за память и деньги не сразу. Я получила их накануне моего отъезда в Швейцарию, и. конечно, они мне очень кстати. Я была очень смущена таким вниманием «Скита». Очень прошу передать всем мой сердечный привет и благодарность. Я жду от Вас обещанного длинного письма и очень прошу написать Вас о вечере, что и кто читал[81]. Пробуду здесь все лето до сентября, вероятно. Сын здоров и вообще герой. Сердечный привет всей Вашей семье. Напишите мне, пожалуйста, поскорей. Еще раз очень благодарю Вас.

Искренне Ваша А.Г.

Открытка, отправленная из Берна в Прагу. На почтовом штемпеле –14.7.1938.

19.

Дорогой Альфред Людвигович,

пишу Вам несколько слов, чтобы поблагодарить за статьи в «Мечах». По-видимому, одно Ваше письмо (перед Швейцарией) пропало. Писали ли Вы о книге Червинской[82]? Посылаю Вам последнее производство с просьбой подать подробные советы и высказать Ваше мнение до того, как я что-нибудь предприму. Мне кажется, что это неважно. Пишу очень мало, так как должна бежать по делам. Очень тронута Вашей всегдашней обо мне памятью. Верьте, что я Вас никогда не забываю и во всем с Вашим мнением считаюсь. Что «Скит»? Кто что пишет? Целую всех.

Алла Г.

Не могла послать Вашей дочери марок, так как у меня собирают их брат и сын и ничего мне не дали. Как мой сборник? Стоит ли его подавать уже сейчас? Прошу ответить сразу, нужно уже что-нибудь посылать в «Современные записки».

Недатированное письмо, посланное из Швейцарии в Прагу, вероятно, летом 1938 г.

20.

Дорогой Альфред Людвигович, большое спасибо Вам за письмо — я всегда бываю очень тронута Вашей памятью — я очень грущу, что пока не видно возможности приехать когда-нибудь на месяц в Прагу и навестить Вас. Ведь столько времени уже прошло с тех пор, что я уехала, так много чего переменилось за это время, — я до сих пор помню и даже лучше, чем раньше. Ваши слова: легче влюбиться, чем подружиться. И влюбляться не так легко, и подружиться, чем дальше, тем безнадежнее. В Париже у меня, что называется, «масса друзей», но это уже, вероятно, лишь приятельство, и потому я так ценю Вашу память и письма пражан, которые меня еще иногда вспоминают. Впрочем Маша и Мансветов мне не ответили, Ваулин — тоже, Женечка написал мне какие-то грубости и обвинения, которые мне хотя и представляются детскими, но все же весьма огорчают. Конечно, Вы ему ничего не говорите — это все ерунда, и он когда-нибудь это поймет, не будь расстояния — мы бы договорились с ним легко. Напишите мне о них, пожалуйста. Что новая поэтесса 83? Правда ли, что Маша ждет ребенка[84]? Какие новые стихи? Предполагается ли что-нибудь издавать? Как приняла Эмилия Кирилловна критику[85]? Увы, в Париже ее холодно и безоговорочно отвергают, и все мои разговоры и убеждения, как видите, ничему не помогли. Как живет она? Что слышно о Тукалевской? Она писала мне сюда один раз, но я не совсем поняла, остается ли она в Либерце или уезжает и куда? и когда? Я очень сожалею, что ей не удалось остаться в Париже сразу[86]. Как Ваше здоровье и «труды для души»? отдохнули ли Вы, и как дочки и Антонина Иосифовна? И как настроение у людей русских в Праге, и беспокоит ли оно лично Вас? Я сижу за газетами и радио, как если бы я до сих пор была связана с Прагой реально[87]. В Берне я пробуду до конца сентября, но с эгоизмом и надеждой прошу ответить мне сюда и до этого срока, так как мне очень хочется иметь Ваше письмо еще до Парижа, а также Ваши советы касательно моего сборника, который я должна сдать Фондаминскому[88], вероятно, сразу по приезде. Дело в том, что многое в моих планах переменилось. Во-первых, перечтя и соберя с большим трудом и (увы) неохотой свои стихи, я поняла, что «Каменный Ангел» почти ни при чем. Заглавие же это уже дано в библиотеке «Дома Книги»[89] и на чьей-то обложке, но я его больше определенно не хочу. Я думаю о том, что «Детская книга» было бы лучше. Стихов будет, вероятно, 30 или немногим больше. Я удивлена, что у меня их столько набралось, и все лето страшно мучаюсь, вспоминая всевозможные советы на данную тему. Во-первых, многое надо выбросить. Первый год жизни в Париже не дает ни одного стихотворения, последний — больше всего. Переделок необходимых — невероятное количество, и мне страшно грустно, что именно сейчас при относительном здоровье, покое и свободе мне не с кем советоваться и не перед кем читать, чтобы лучше услыхать самой. Недавно мне показалось, что это вообще моя последняя книга стихов и что надо же с ней быть позаботливей, — но, увы, работа до настоящего дня клеится неудовлетворительно. Конечно, дальше я буду писать прозу (которой еще нет и, умоляю, о которой не судите ни по моим письмам, ни по старым попыткам), а стихи меня, вероятно, жестоко обманули, так как в них я не могла ничего сказать и всегда невероятно разбрасывалась. Если Вы захотите мне помочь, я в следующем письме прислала бы вам перечень стихов в порядке сборника. Хочу включить «Марусю» и, быть может, в самом конце. Получили уже в «Ските» сборники Смоленского, Гиппиус, Терапиано? Я знаю, что для «Скита» были отложены экземпляры, но вся пересылка издания «Русские поэты»[90] ведется через «Дом Книги» и на руки авторам дают не больше двух, трех экземпляров. Сейчас в Берн приехал Саша, и все наше семейство после долгого перерыва в сборе. Сын наш очень хорошо учится. Но для меня его немецкая икона — такой больной вопрос, что я даже не могу об этом писать. Вы бы сделали мне хороший подарок, если бы у Ваших дочерей или знакомых нашли ненужную хрестоматию с русскими классиками. У него есть «Живое слово» (пражское издание) и еще какая-то, драная, без первой страницы, но ни Бородина, ни вещего Олега, ни по «синим волнам океана» и т. д. достать негде, и он все это учит с жадностью с наших слов, а мы многое перевираем, и это невозможная вещь. Увы, собраний сочинений в Берне тоже нет ни у кого, а он так любит стихи (еще одно, увы…). Я всегда покупаю ему в Париже русские книги, занимаясь с ним по-русски, диктовала ему все отрывки стихов, допустимые для его возраста, но книги всё — специально детские, а Пушкина и Лермонтова я не покупала, так как целиком ему их еще нельзя давать в руки. Одним словом, если бы он мог получить обыкновенную хрестоматию с отрывками из Толстого, Гоголя и поэтов — это было бы для меня и него — огромный подарок. Но только в том случае, если это Вам ничего не будет стоить. Я провожу в Берне уже четвертый месяц довольно нелепой и очень тихой жизни. Говорить не с кем «о самом главном»[91], «выяснять отношения» — не приходится, стихи тут нужно скрывать как позор и блажь, которую пора бы бросить. Впрочем, по выражению здешних старожилов, это лето еще можно бы было назвать. Berne en follie[92], так что кое-что как будто и мне нравится и местные герои выкидывают разные штуки, но до Червинской им все же далеко. Брат мой Анатолий сейчас из Сараева поехал в Албанию, а потом собирается в Грецию. Очень доволен жизнью. В Париж вообще не собирается.

Что рассказывает Морковин о Париже и рассказывает ли еще вообще? Я собираюсь ему писать завтра. Пора кончать. «Скиту» передайте привет и нежную память. Женечке скажите, что его целую (больше ничего). Ответьте мне сразу, мне так это нужно. Вам и Вашей семье мои самые лучшие пожелания. Искренне Ваша Алла Головина.

Собирается ли уже «Скит»?

Во время переписки нашла пару стишков, которые Вам, кажется, не посылала. Впрочем, есть и еще.

P. S. Если бы была у Вас книжка-учебник по русской истории — это нам тоже бы ужасно было нужно[93].

Марта Яковлевна[94] Вам очень кланяется…[95]

Письмо из Берна в Прагу. На почтовом штемпеле — 7.IX.1938. К письму приложены тексты стихотворений «Со всею преданностью старой..». «Теченье городской реки..», «На севере венки из жести…».

21.

17.11.1939

Дорогой Альфред Людвигович, я Вам не писала целую вечность по «целому ряду причин», из которых главной была моя долгая болезнь весной-летом и связанное с ней настроение. Я никогда не была такой пассивной, никогда так мало не работала, как в этом году, — никогда не имела такого большого литературного успеха. Дело в том, что за прошлую осень я написала очень много стихов и кое-что зимой, это все постепенно печаталось и создавало впечатление «буйного роста». Кроме того, появилась проза[96] которая доставила мне успех уже совсем неожиданный и в печати единодушный.

Из частных отзывов меня порадовали Бицилли[97] и Сирин. Разумеется, нельзя терять времени, несмотря ни на что. В середине лета я пережила очень тяжело незаменимую потерю Ходасевича[98] и отъезд Цветаевой, почти тождественный ее смерти. Эти двое так или иначе были постоянными моими друзьями. Марина поехала на гибель. Говорить подробнее трудно. Не могу привести Вам и ее экспромта из четырех строк, раздирающего по фатальности и провидению[99]. Да и вся ее жизнь… Я хорошо ее знала и когда-нибудь много о ней напишу[100]. Сейчас я более или менее надолго поселилась в Берне около сына, лето я провела тут же, но весь октябрь отсутствовала, так как уезжала повидаться с Сашей и взять теплые вещи. Я повидала тех, кто остался. Все то, что существовало еще, развалилось с легкостью. Исключения остались таковыми же. Сирин работает (я у него была), Фельзен[101] работает, Руднев не унывает, многие уехали в разные места. Муся Долгорукая ищет работы. Штейгер сейчас в Берне и недурно зарабатывает, меня презирает в общем неизвестно почему и подает идиотские литературные советы, которым следовать грех. Я пишу много и ежедневно, кроме того подыскиваю небольшого хотя бы по силам подсобного заработка. Здоровье мое наладилось. Равновесие существует. Теперь я обращаюсь к Вам с огромной просьбой: нельзя мне с Вами и пражанами наладить переписку, я никогда никого не забывала, никого не предавала и всюду родные пенаты «Скита» отстаивала. Но письма писать не умею. А теперь здесь в глуши и тиши при порядочной отрезанности от остального мира мне бы так хотелось узнать, что делаете Вы. Ваша семья, Машенька Мансветова(!)[102], Чегринцева, Женечка, Вадим. Сведения ко мне, конечно, поступали все время, но о творчестве слыхала мало. Жив ли вообще «Скит»? Я посылаю всем мой самый сердечный привет и от лица Саши тоже. Очень жалею, что здесь во всем городе нет ни одной русской пишущей машинки, чтобы я могла прислать Вам свои новые рассказы и стихи «для отзыва». Если Вас что-либо интересует в жизни и настроениях наших писателей, запросите — я в курсе дел. Ходасевича я видела в последний раз месяца за 2 1/2 до смерти, мы сидели рядом на одном банкете. Потом оба заболели, я послала ему розы, он мне «Некрополь»[103]. Это было ужасно печально. Нежный привет Вами Вашей семье и всем. Мой сын кланяется низко. Ему, как ни странно. 10 лет уже, и он похож на меня. Мы в прекрасных отношениях.

Недатированное письмо из Берна в Прагу.

22.

Дорогой Альфред Людвигович, я была очень счастлива получить Ваше письмо и узнать, что вы все благополучны. У нас тут тоже не сладко: я ничего не зарабатываю, хотя все еще надеюсь устроиться, бублика скучна и сварлива, почта ходит медленно и проч. Штейгер всё меня томит, убеждая бросить писать стихи и понося совершенно открыто мое творчество, на прозу же он меня толкает, но считает мои рассказы не более как занимательным чтением. И это единственный собеседник, имеющий отношение к литературе. Так как я очень впечатлительна и действительно почти нуждаюсь в одобрении, чтобы писать, то стихи я пока забросила и засела за два больших цикла рассказов. К тому же, мой стихотворный сборник уже составлен и отпечатан на машинке и просмотрен Ходасевичем с пометками на волях его рукой, и, честное слово, там попадается «очень хорошо».

Я не жалею, что мой сборник сейчас не вышел, так как, во всяком случае, теперь бы он прошел незамеченным, а при первой возможности очередь за мной, что заверено Фондаминским. К тому же у меня есть время его дополнять и исправлять, так что не вечно же мне находиться под гипнозом Штейгера. Дорогой Альфред Людвигович, я не понимаю, как теперь можно бросить писать. Когда очень одиноко и безнадежно, это — единственная здоровая возможная реакция. Я работаю ежедневно по несколько часов и с удивляющим меня упорством.

Я знаю, что пишут: Сирин, Фельзен, Емельянов[104] — поэты, действительно, не пишут, кроме Штейгера (побывавшего летом в Кишиневе и воспевающего Валь и Пантелеев по-моему, игра в пейзан) и Мандельштама[105], который всегда готов рифмовать актуальность. Кнута[106] я видела в октябре, когда он приезжал в отпуск. Ладинский[107] по-прежнему в редакции, но похудел вдвое, занят редакторскими интригами, жалуется, пишет плохие рассказы, обкрадывая Чехова текстуально, и какая неожиданная бедность выдумки в прозе! Кажется, я Вам писала, что познакомилась с Тувимом, он производит прекрасное впечатление, но сразу слишком доверчиво отнесся к метафизической атмосфере /нрзб./ болтовни. Неожиданно возникает полулитературная газетка (6 страниц), и у меня уже взяли рассказы. Как жаль, что у меня нет возможности навестить Прагу (все же надеюсь, что однажды это случится) культивировать нашу прежнюю «бодрость и оптимизм», т. е. работоспособность. Если сейчас и не пишутся самые лучшие книги, то во всяком случае вынашиваются. Перечитываю Бабеля[108], очень нравится. Перечитываю Блока — великолепно. Вашу последнюю книгу[109] не читала и не знаю, о чем она. Можно ли прислать? Мой сын Ваши книги получил с огромным опозданием и даже уже изучил русскую историю. Пишет он по-русски мерзко, но читает очень хорошо и любит Пушкина и Гоголя. Я Вам бесконечно благодарна за эту помощь, ибо книг всегда не хватает. Пишу о русских детях и сама огорчаюсь печальной картине, которая получается. Возможно, что меня издадут в Софии (проза). Одна книга посвящается моей первой любви, о которой не будет сказано приблизительно ни одного слова. Книга будет содержать ряд очерков из жизни русской гимназии в Моравской Тршебове, и проблематично называю ее — «Загжевский»[110]. Написано штук семь очерков. И будет еще не менее 20-ти. Не знаете ли Вы адреса Камневых[111] и Каткова? Я бы хотела поздравить всех на праздники. Александр Сергеевич пишет мне. как всегда, мало, но работает, бодр и ждет вызова[112].

У нас тут лютый холод, и сын мечтает о коньках и санях. Пишите мне. пожалуйста, я Вас очень люблю, всегда Вам благодарна и всегда помню. Сердечный привет Вашим.

Алла Головина

Посылаю стихи, но не помню, не делаю ли это второй раз. Посылаю на письме Вашим дочкам хорошую марку…[113]

Недатированное письмо из Берна в Прагу. На почтовом штемпеле — 11 — XII 1939.

23.

Воистину Воскресе, дорогой Альфред Людвигович, я на днях вернулась в Берн, где поджидала меня Ваша открытка, которая меня очень порадовала. Увы, из нее я поняла все же только то, что Вы меня помните, так как весь текст был закрыт штемпелями и я ничего не смогла прочесть. Пожалуйста. Напишите мне на машинке следующий раз. Я так всегда поджидаю Ваших писем, и их так трудно читать, если написаны они от руки — многое разобрать не могу. Саша, Муся Долгорукая, Тамара, Митя[1114] Вам очень кланяются. Книга «Наедине»[115] у меня не здесь — я очень сожалею, что не могу Вам ее послать. Набоков уезжает с семьей в Америку[116]. Тамара живет за городом и очень много работает на огороде. Многие поуезжали и продолжают уезжать.

Видала Зинаиду Николаевну и Дмитрия Сергеевича — они все те же, у них постоянно сидит Саша Кер. Берберова[117] пишет, Набоков пишет, Фельзен пишет — остальные нет, т. е. поэты. Я пишу прозу — захваливают. Из романа хотели взять три главы в журнал, но теперь задержка. Последний № вышел в этом месяце. Руднев большой молодец и делает просто чудеса. У него есть деньги на 3 номера. Мой сборник лежит готовый к печати в редакции, но я об этом сейчас совсем не думаю. Пожалуйста, напишите мне побольше. Низкий привет всем.

Храни Вас Бог. Искренне Ваша Алла

Открытка, отправленная в Прагу из Берна. На почтовом штемпеле — 24.V.1940.

24.

Дорогой Альфред Людвигович, я очень давно Вам не писала, но, конечно, никогда не забывала и часто о Вас думала. Только последнее время всё вокруг было так неопределенно и смутно, что прямо рука не поднималась писать. Да и сейчас я сижу почтя без вестей и не знаю, что из моего письма получится. Пишу Вам на такой смешной бумаге, потому что сижу в бюро. И это служебный блокнот для записок.

Работа не трудная, но я очень устаю, вставая в 6 часов, и вечером не могу ни читать, ни писать. От Саши я имела открытку от 15-го июля и от сестры[118] тоже — они остались у себя, и я была очень счастлива это узнать, хотя совершенно не знаю с тех пор ничего, а также на что они живут и есть ли у них возможность зарабатывать. Сын мой здоров, хорошо учится, но ему не хватает отцовского присмотра — 11-ый год, начинает хулиганить с товарищами. А мы его слишком балуем с бабушкой и Мартой Яковлевной.

Как Ваше здоровье? Пришлите мне обязательно стихи Вашей дочери — они меня очень интересуют. Я имела известия от Мария Викторовны, князь успел выехать из Бесарабии[119]. Где Тамара, не знаю, я у нее провела в апреле два дня, она много работала по уборке виллы, в огороде. Митя устроился тогда на фабрике. Умерли Философов[120] и Хиряков[121] в Варшаве. Но об этом Вы, вероятно, знаете. Имеет ли Женя письма от отца[122]? Я раз Жене писала (зимой), но он мне не ответил. Писала из одной деревни жена Ставрова[123], совершенно случайно туда попавшая, она мне сообщила, что все наши разбросаны повсюду и о большинстве ничего не известно. Настроение у меня очень беспокойное, а у моего брата еще хуже. Что Морковин? Что родственники Чегринцевой в Кишиневе? Пожалуйста, пишите мне побольше и не забывайте меня. Передаю самый сердечный привет Вашей семье. Желаю Вам много всего хорошего и здоровья

Пишите, дорогой Альфред Людвигович.

Искренне Ваша А. Головина

Недатированное письмо в Прагу из Берна. На почтовом штемпеле 29.8.1940.

25.

19. I. 1941