Первое действие

Первое действие

Дар золотой в Его бросайте море —

Своих колец!

Он сохранит в пурпуровом просторе

Залог сердец.

Вячеслав Иванов. «Кормчие Звезды»{118}

Просторная комната, обшитая по стенам узкими сосновыми досками. Направо тонкая деревянная переборка прорублена, и сквозь широкую прорезь видна в прилежащей комнатке, такой же белой, узкая, из некрашеного дерева, кровать, покрытая очень белым покрывалом; возле кровати столик такого же дерева. Прямо, в задней стене, дверь и направо от нее, у стены, широкий шкаф. Налево — дверь и широкое окно в сосновую чащу. В середине комнаты — тяжелый четырехугольный стол; справа — столик с зеркалом на нем, покрытый белою вышитою скатертью. В разных местах комнаты — несколько стульев, лавок с вышитыми подушками. Вся мебель из некрашеного очень светлого дерева.

Аглая входит легкими, радостными шагами, едва заметно прихрамывая, останавливается посреди комнаты и, как бы собравшись, оглядывается кругом спокойным взглядом. Она одета в светлое. Темные, блестящие волосы вьются, выбиваясь из прически. Глаза горят жизнью и быстрою мыслью. Оглянувшись на окно, она прежнею походкою идет к нему. Уже по дороге звонким и ласковым голосом зовет.

Аглая. Маша! Маша!{119} (Потом распахивает окно. Темные ветки сосен врываются в комнату. Она защищается от их игл и зовет еще.) Маша! Маша! (У окна между ветками сосны протискивается розовое лицо деревенской девушки).

Маша. Аглая Васильевна!

Аглая (спешно). Садовник принес цветы? Маша, я боюсь опоздать к поезду. Все готово, только цветы! Боюсь — не поспею встретить сестру! Мои часы всегда отстают. Слышишь? Не поезд ли?

Маша. Вот садовник! Еще рано. (Убегает.)

Аглая идет к двери в сад, еще оглядываясь и соображая. Маша входит, неся цветы. Лица и плеч не видно за большими букетами цветов.

Аглая (берет высокий пук красных маков. Задумывается Потом решительно). Это маки. Я снесу к ее постели на белый столик Там все белое! (Несет. Оттуда, весело.) Гляди, гляди, какое красное пятно на всем белом! (Спешно и уверенно берет второй букет.) Какие алые, жаркие! Прекрасные, прекрасные! Уже вся комната благоухает. Вот розы-то! (Идет к столику с зеркалом.) Я ставлю их сюда, на ее уборный столик Ты не знаешь, Маша, какие чудесные волосы у Анны. Они тяжелые, темно-красные, а лицо бледное, зеленое почти… а губы — вот как этот лепесточек! Смотреть на них жалко как-то… Я это особенно помню.

Маша. Вы ее давно не видали…

Аглая. С тех пор, как она была у нас, в Заречном{120}, невестой брата… да, шесть лет тому назад. (Ласкает лицо букетом роз.) А глаза у нее, Маша, серые, тихие, совсем молчат, не поймешь их — и вдруг загорятся! (Прикладывает несколько роз к своим волосам) В ее волосах розы будут гореть… как тогда… Или тогда были маки у нее? (Задумывается долго. Вдруг идет к Маше) Ах, Маша, я люблю розы в волосах! Я все люблю. Маша, я счастливая, не правда ли? (Смеется, застенчиво глядя на Машу).

Маша (ставит букет пестрых крупных цветов в одну из ваз на большом столе посреди комнаты). А эти цветы, Аглая Васильевна, здесь поставить, посереди комнаты?

Аглая (берет вазу с цветами). Пионы! Нет, Маша, это грубо посереди комнаты. (Несет вазу к окну) Ты только погляди, какая густая сосна! Ничего не видно сквозь! (Ставит букет на низкий подоконник Отходит и глядит) Это уютно, даже умильно: здесь ваза с веселыми цветами. То глубокое, темное — за окном, а это ясное, простое — дома! (Между тем как Маша устраивает на большом столе букет желтых тюльпанов и высокий сноп белых лилий, — идет к двери, глядя на свои часы.) Ну, я иду. Надену шляпу. Мои глупые часы! Опаздывают, и никогда нельзя верить. (Еще раз оглядывается. Глубоко.) Хорошо! Успели все приготовить. Ведь поздно вчера пришла ее телеграмма!

Маша (указывает рукою кругом). Вы всю ночь хлопотали здесь. Свою комнату уступили.

Аглая (уже в дверях). Вот видишь! Какая радость эта встреча, такая неожиданная! (Вдруг возвращается. Прикрывает дверь и, очень тихая, внутренне взволнованным голосом) Маша, где дети?

Маша. В лесу. Позвать их? (Хочет опередить Аглаю.)

Аглая (мягко удерживает ее за плечо). Нет, не надо. Слушай, Маша, ты у меня такая добрая девушка. Ты мне как родная.

Я ведь не умею иначе. Я тебе все так просто говорю. Ты береги сестру. Анна потеряла двух детей зараз — близнецов. Ей может вспомниться, если она увидит наших тотчас по приезде, особенно Олю. Ее детям тоже было по три года. Лучше потом, знаешь? Пусть оглядится. Алексей каждый раз, что ездил туда в Забытое{121}, находил ее такой бледной, такой бледной! (Плачет и, стыдясь слез, тихонько стирает их ладонью. Совсем тихо.) И как печально, что Алексея нет: он ее знает больше. Весь этот год ездил в Забытое… и узнал ее бедную.

Маша. Давно они померли, дети?

Аглая. Больше года.

Маша. И барыня все убивается — помнит?

Аглая. Маша, Маша, разве мать может забыть?{122} Я думаю, это все равно — когда случилось. Не забудешь никогда. Это должно быть ужасно — смерть. Ты не понимаешь, глупая девочка. (Улыбается ласково сквозь слезы. Тихо.) Маша, мне очень тяжело встречать сестру!.. Мне… мне, знаешь, стыдно сестры! Ты не понимаешь, глупенькая девочка, мне счастия своего стыдно с Алексеем и того стыдно, что я смерти не знаю, а она… О, это ужасно!

В среднюю дверь входит Анна. Одета в черное гладкое платье и маленькую дорожную шляпу.

Аглая (пораженная, делает невольный шаг назад, отступая от двери. Глубоким голосом). Анна, Анна, милая Анна! И я не поспела на встречу!

Анна (глядит прямо широким, неуклонным взглядом, говорит тихим голосам, как бы удивляясь сама простоте слов, тем голосом произносимых). Ты и не могла меня встретить. Я приехала часом раньше, нежели ты ожидала, Аглая. Я была уже у моря.

Аглая (протягивает робко руки для объятия). Анна, какое доброе решение приехать так просто, так…

Анна (тихо, явственно). Я не успела предупредить почти… (Они обнимаются).

Аглая (не разлучая рук). Ах, это и есть самое лучшее. Я все-таки успела приготовить — как сумела, конечно, но так от души, дорогая! Только… (Маша тихо выходит. Пугливо) Вот что печально: я одна дома. Алексей уехал вчера утром и как раз в твое Забытое, опять на завод… послали так неожиданно. А твоя телеграмма пришла только ночью. Вот вы и разъехались. Он на две недели! (Внезапно охваченная мыслью.) Ах, Анна, не встретились ли вы по дороге? Может, признали друг друга, хоть на распутье, в поезде?..

Анна. Да, мы признали друг друга на распутье.

Аглая. Ах, Анна, если он знает, что ты здесь, он постарается скорее, скорее окончить дела там, в твоем Забытом…

Анна. Нет, Аглая, не надо.

Аглая (как бы извиняясь). Это с тех пор компания так часто стала его посылать в Забытое, как умер твой муж… (Пугается своих слов.) Мой брат… (Пугается еще.) Иди, иди же, Анна! (Ведет ее на середину комнаты.) Ах, как хорошо все-таки, что надумала приехать! Ах, и с Алексеем даже, думаю, тебе тоскливо было там… Нужно новое, нужно… Ты оглядишься здесь; поживи, поживи!.. И начнешь новую жизнь… (Пугается. Кидает еще раз руки Анне на плечи. Глядит близко.) Анна, ты ребенок передо мною!.. Анна, где твои вещи?

Анна. Еще на станции.

Аглая (стыдясь). Да, да, конечно. Я же сама распорядилась. Все будет. Но от радости я забыла. Я рада так… Нам будет хорошо! Здесь у моря дождемся Алексея и… Останься долго, останься совсем!

Анна (тихо улыбаясь). Я должна дальше… (Аглая глядит на нее с глубокой грустью.) Ты добрая, Аглая, ты очень добрая.

Аглая (ведет Анну к двери в спальню). Хочешь умыться? Хочешь чаю?

Анна (отчетливо). Подожди, подожди. Я умылась в городе. Я ведь выехала из дому уже вчера утром. Меня толкало из Забытого. Я ночевала в вашем городе. От города к вам на дачу всего два часа езды, не правда ли?

Аглая изумляется. Хочет расспросить, но удерживается, непонятно стесненная тем мерным, как бы важное произносящим голосом.

Анна. Аглая, дай мне теперь взглянуть на тебя. (Глядит ей близко в лицо, взяв в свои обе ее руки.)

Аглая (смущенно). Здесь мало света. Здесь темные сосны. Алексей говорил мне — ты любишь тень.

Анна (улыбаясь бледно). Ты красива, Аглая, этой жизнью. Красиво видеть столько жизни и доброты. Это редко бывает. Ты счастлива, оттого ты добра. Ты счастлива, Аглая? (Ее глаза загораются.)

Аглая (вспыхнув вся). Я счастлива. Знаешь, Анна, это порою кажется сказкой — мое счастье. Любовь, полнота всего, дети… (Смущается, смолкает. Потом робко.) Анна, прости. Я знаю и несчастье. Я была и несчастна… раньше. (Почти суетливо.) Но вещи твои! Как долго все-таки не несут.

Анна. Пойдем пока к окну. Сядем спокойно.

Садятся обе на подоконник. Между ними пионы. За ними темные сосны.

Анна (медленно). Ты стыдишься говорить о своем счастье. Вижу. Не объясняй. Ты боишься напомнить мне смерть моих детей и твоего брата. Не бойся. Счастье делает человека красивым, добрым… цельным.

Аглая отворачивается от Анны и быстро смахивает бегущие слезы.

Анна. Ты плачешь оттого, что умер мой муж и мои дети? Добрая Аглая!

Аглая (ищет слово и, найдя, сияет улыбкой). Ты была счастлива с моим братом?

Анна (как бы издалека). Да, да.

Аглая (с внезапным пугливым устремленьем). Он никогда не изменял тебе? (Содрогается в испуге, ожидая ответа. Молчание.)

Анна (как бы просыпаясь от своих мыслей; очень просто). Нет. Он умер так рано.

Аглая хочет спросить и запинается.

Анна. Спрашивай, Аглая.

Аглая. Я боюсь сделать больно. Я так люблю тебя.

Анна. Добрые не делают больно… Счастливые любят легко, не правда ли?

Аглая (робко). Ты очень любила его?

Анна. Да.

Аглая. Ты… ты забыла его?

Анна. Нет. Забыть нельзя. (Думает долго.) Это неправда, что можно забыть. Я стала другою. Значит, не забыла. (Думает. Медленно) Значит, не забыла.

Аглая (совсем робко и печально). Анна, Анна, ты больше не можешь любить?

Анна (глядит ей прямо в глаза своими тихими светлыми). Я могу любить. Это та, другая, может любить.

Аглая. Ты стала лучше. Та другая Анна, что после смерти мужа и детей, глубже прежней Анны, не правда ли?

Анна (печально). Ты думаешь? Мне кажется — нет. Мне кажется: во мне стал изъян. Когда я еще не знала смерти, я была полна и прекрасна. Теперь мне все кажется: как засохшая ветвь в груди, и все существо к ней приспособляется, и все становится другое. (Внезапно прерывает себя.) Здесь хорошо от сумерок сосен!

Аглая (радостно). А когда солнце светит (оглядываясь), оно так мешкает за крышей соседней дачи, — вся комната так странно освещена. Сквозь сосны это как огонь золотой! (Вскакивает и протискивает голову сквозь ветви сосен.) Гляди, гляди: вот солнце. Солнце уже в саду! А там, за соснами, — чувствуешь море! Мне всегда кажется, можно чувствовать море и не видя его: простор чуется где-то близко в самом воздухе.

Анна (тихо встав, также глядит в окно). Да, да.

Аглая. Я так жду Алексея! (Тревожится.) Видишь ли, мы эту дачу на берегу моря наняли по настоянию заводского врача, нашего милого Пущина. Алексей слишком напряг нервы в Заречном. Ах, ты ведь знаешь, как может измучить человека завод и его люди! Вот и пришлось покинуть наш милый любимый дом, там, в нашем Заречном, и уехать сюда… Конечно, море нам все заменило! Оно может! — и больше того!.. Но здесь-то он всего шесть недель пробыл, и опять вот услали… (Пугается) О, как нам было хорошо у моря! Волны!.. У самых волн мы ходили часами, — они набегают, отбегают и снова… (Останавливается неожиданно.) Анна, и в Забытом, когда он туда наезжал в течение этого года, он сильно уставал на заводе, не правда ли? Мне так казалось каждый раз, когда он возвращался оттуда.

Анна (спокойно). Мы так мало виделись там. Я не знаю.

Аглая. Да, да, бедный, это оттого, что он был занят. Анна, ты любишь море?

Анна. Меня море тянет в путь.

Аглая. А мы с Алексеем любим его ритм. Ведь Алексей весь в своих ритмах. Ты знаешь? Ведь он говорил тебе о своей книге, нашей книге{123}, как он ее называет? (Смеется.) Это ритмы чисел, которыми могут измеряться все законы движений как миров, так и мельчайших частиц вещества. Говорил?

Анна. Нет, нет. Он не успевал.

Аглая. Его поражает, что наша мысль может проникнуть и воссоздать эти законы и таким образом ощутить себя единою с творческим духом всего мироздания. И эта сила, и это единство так громадны, что сознание, пугаясь, — останавливается перед бездною бесконечностей! Вот эту громадность и это космическое единство он и заложил в основу своей философии и мечтает научить людей терпению и тихой любви к жизни, к маленькой близкой жизни, потому что в людях и дух космоса, и душа покорного слезам и радости человека. Ах, он так любит эту бедную жалкую душу покорного человека! Слишком даже! Оттого и не мог сделаться только математиком, как мечтал с детства, он стал инженером: на заводе так много горя и так много обиды и посрамления человеческой личности.

Анна (тихо). Аглая, ты делишь с ним его мысли?

Аглая (тепло). Делю — не совсем то слово, Анночка. Я только одно знаю. Не помню себя до него, какая была. Была ли вовсе? Я — он. Вся в нем. Это удивительно даже делается. Я чувствую даже, что его тело становится моим. Оно мне мило, о нем мне думать так жалостно… конечно, милее себя, конечно! Разве я чувствую жалость к себе?

Анна (задумчиво). Да, да. (Все глядя пристально на Аглаю.) А дети? Детей как любишь?

Аглая (тихо). А, детей! То другая любовь. Я детей не в себе люблю, а в них. Ты понимаешь, для их жизни, долгой, большой, надеюсь — прекрасной, плодотворной. Это одна любовь, а та — другая… Да и любовь ли? — просто чудо, чудо слияния! Из двух чудесно рождается одно, третье, таинственное единое третье. Вот отсюда источник сил. Мы никогда не слабеем вместе. Если жизнь тяжела станет одному — другой поддерживает. Жизнь так часто становится страшною!

Анна (в тихом изумлении). Ты говорила — твоя жизнь всегда счастлива.

Аглая. Но жизнь других! (Страстно.) Ах, если бы не это, да, мы были бы так счастливы, так непонятно, так лучезарно счастливы! (Волнуется.) Ах, счастье — несправедливое исключение! Стыдно, стыдно счастия. (Отвертываясь, быстро смахивает слезы, роняет голову)

Анна (очень серьезно). Счастие никому не принадлежит. Зачем его стыдиться?

Аглая (горько). Но оно должно было бы всем принадлежать. Оно правильное состояние для души, любовь. (Горячится) Великая, цельная, верная, опорная любовь, что выше отчаяния, выше боли, дальше смерти… (Не выдержав бросает руки на плечи к Анне.) Анночка, ты должна иметь такую любовь… Ты еще так молода… (Пугается.) Ах, прости меня… Я так решаюсь говорить: это оттого, что я очень стыжусь и очень желаю тебе… Прости, ты такая бледная; Алексей говорил это… Я утомила тебя. Сейчас мы пойдем напиться чаю. Потом будем раскладывать твои вещи. Я так люблю раскладывать вещи.

Анна. Нет, подождем еще здесь. Аглая, скажи, ты любишь встречи?

Аглая. А ты? Я так хочу узнать тебя ближе. (Ведет ее к середине комнаты.) Но я уже знаю тебя.

Анна (качает медленно головой, очень серьезно). Нет, ты не знаешь меня.

Аглая. Мы оба тебя знаем. Ты наша — обоих{124}. (Хочет идти к двери. Анна удерживает ее за руку.)

Анна. Аглая, ты побледнела, когда спросила меня, изменял ли мне мой муж? Отчего? Или ты еще боишься измены? Еще не забыла первого мужа?

Аглая (бледнеет. Как бы неясно понимая вопрос, растерянно). Нет, нет. Я верю. Алексей не может. Ты, верно, еще не узнала его. (Суетливо.) Впрочем, да, конечно, ты права, думая так об измене. Это невероятно даже — его верность, потому что мне уже тридцать лет! Женщина так скоро и некрасиво стареет, и любовь вся связана с телом и его молодостью. Да, да, конечно, так Ты права. Хотя… я и не чувствую еще старости (Смеется внезапно, вся ласковая и светлая.) И говорю все это даже из страха… только чтобы не искушать судьбы… и он, знаешь, Анна, он больше не видит меня посторонним взглядом. Я как бы в нем. (Вдруг меняет голос, как бы извиняясь.) И, может быть, ему легко не изменять, потому что ему так просторно в своих мыслях о большом, большом… (Громче.) Такие, как он, не изменяют!

Анна. Значит, ты забыла первого мужа?

Аглая. Ах, это было где-то давно: не в этой жизни, мне кажется… и… как черный сон. Знаешь, это даже не была измена, нет, другое… (Внезапно, пугливо пониженным голосом.) Мы оба были детьми почти… но отчего он это сделал тогда?.. Она была еще моложе нас, совсем дитя, и ничего не понимала… и вот почему самоубийство. Нет, Анна (вся дрожит), я и теперь не могу говорить… и теперь не понимаю его преступления. (Молчит, потом спокойнее.) Только я ведь не любила его, я любила Алексея. Знаешь, я думаю, он как-нибудь тогда уже прошел мимо меня. Тогда я не знала, но теперь помню. Он тоже помнит. И мы полюбили, того сами не зная.

Анна (совсем тихо). Он тебе девять лет мужем, Аглая?

Аглая (жарко). Конечно, конечно, ты верно сосчитала. (Смеется) Я думаю, что верно, ведь я никогда не считаю годов. (В глубоком восторге.) Их нет, их нет у любви! Анна, я была так несчастна. (Молчит, испуганная своими словами; потом как бы извиняясь.) Я, Анна, убежала тогда от него… ужас был во мне к нему, ужас и… поверишь — жалость, ах, бесконечная жалость, словно я знала, знала вперед, что его ждет пустыня, ах! Горючая пустыня и ее марева! Я, Анна, одна рожала, я одна рожала моего старшего сына, одна с тем ужасом и с тою жалостью.

Анна. Алексей любит твоего сына?

Аглая (тихо, глубоко, рокотливо смеется). Алексей! Алексей! (Глубоким голосам.) О, Анна, ты не знаешь, как он хорош! О, Анна, его измены я не пережила бы. (Вдруг вся загораясь страстью.) Я всего хочу! Всего, всего от любви. (Испуганно.) Анна, прости, прости! Я все о себе. Ты во мне открыла какой-то родник слов. Но не надо было. Ты так бледна! Анна, вот вещи, вот вещи!

Два носильщика вносят в комнату два очень больших сундука и легкую небольшую корзинку. Аглая распоряжается с уверенною и ласковою деловитостью. Два сундука ставят к двум большим шкафам у стены.

Корзинку оставляют посреди комнаты. Носильщики выходят.

Аглая (указывая на корзинку). Эту мы сами снесем, куда ты решишь. Она, сейчас видно, ничего не весит.

Анна (спокойно). В ней все мое добро.

Аглая (немного растерянно). Но… те сундуки?..

Анна (тихо, как бы смущенная). Прости, Аглая, я задумалась, пока вносили вещи. Это глупо. Те сундуки нужно было бы к сторонке… Вот там есть комнатка, где постель… нельзя ли туда? В уголок?..

Аглая. Да, да, конечно, как хочешь. Но сундуки такие большие, и там… там все ими займется… и… Хочешь, я велю их убрать на чердак или в кладовую. Дачка поместительная.

Анна (почти поспешно). Нет, нет, подожди. Мы потом увидим. (Забывшись, медленно.) Я даже не понимаю, почему они всегда со мною. Верно, я так спешила из Забытого, что это случилось!

Аглая. Я велю Маше принести сюда чай, и мы начнем сейчас после раскладывать корзину.

Анна. Я напилась чаю в городе. Я выехала вчера утром из Забытого, меня толкало к тебе, и должна была быть у тебя вечером, но ночевала в городе. Ты же и не ждала бы меня вчера вечером.

Аглая (снова смущенная). Как можно, Анна? Здесь нечего было говорить… Но, конечно, ты так слаба… ты устала, не доехав. Ну все равно. Теперь ты здесь, ты отдохнешь!..

Входит Маша спешно, запыхавшись.

Маша. Аглая Васильевна, вас Александр Федорович зовет. Аглая. Куда? (К Анне весело.) Он еще не знает, что ты здесь! Это Пущин!

Маша. Он как шел с лесу домой к нам, его и встретила по дороге больничная фельдшерица. Зовет в больницу, земский доктор у них отлучился. Операция спешная. Так он и говорит мне здесь у ворот (смеется), ассистента моего, Маша, позови.

Аглая. Сейчас, сейчас я пойду ему все объясню… (К Анне.) Это и есть наш милый, милый друг, заводской врач. Он тоже взял отпуск… Он всегда с нами. (Смеется.) Мы здесь отдыхаем, а он в городе в клиниках практикует. «Понюхать науку», как говорит, сюда собрался… (Уже в дверях, смеясь.) Он меня ассистентом называет.

Анна. Ты лечишь на заводе?

Аглая. Ах, это только потому, что компания скупится на второго фельдшера. Я сейчас — только расскажу ему, что ты здесь. (Уже за дверью к Маше.) Маша, принеси нам сюда чаю.

Анна (громче вдогонку). Ты не стесняйся. Ты не стесняйся из-за меня!

Маша (смеется в дверях). Ничего, ничего. Довольно Аглая Васильевна на заводе с ними, с больными да несчастными, возится. Целый день и она, и Алексей Дмитриевич! А ночь за книгой да в разговорах промеж себя двоих. (Очень серьезно и горячо.) Здесь отдыхают от доброты! Они оба как святые живут. (Уходит.)

Анна стоит несколько мгновений, прислушиваясь. Внезапно срывается с места, быстро, легко несется через комнату и останавливается у первого сундука. Медленно обходит его, потом второй, прикладывая к ним руку, как бы ощупывая их У угла второго сундука вдруг падает, как подкошенная, бросает на него обе руки, зарывает в них голову и долго лежит так; изредка глухо стонет. За дверью шаги. Анна ловко вскакивает. Идет медленно, вся застывшая на середину комнаты.

Дверь медленно раскрывается. Маша входит с большим подносом.

Ставит его на стол посреди комнаты. Уставляет посуду.

Маша. Вот и чай! Аглая Васильевна просит вас налить себе. Она сейчас, сейчас будет. И с нею Александр Федорович. (Смеется) Вы не осудите его. Он такой на слово… строговатый, как будто бы и злой. А как взглянешь ему под брови, глаза-то и добрые. (Оглядывается на шум шагов за дверью.) Да вот и они. (Уходит быстро.)

Входит Аглая и за нею человек, плотный, невысокий, с лицом, заросшим бородой, свободными волнами каштановых с проседью волос над просторным лбом и проницающими, строго пытливыми глазами, яркими, под тенью нависших темных бровей.

Аглая (ему радостно). Вот и невестка, сестра моя! (К Анне.) Анна, изволь тебе представить нашего дорогого друга — Александра Федоровича Пущина.

Анна. Вы освободились от вашего больного?

Пущин (внимательно глядя на нее). Это не мой больной! (Ворчливо.) Я приехал сюда отдохнуть сегодня утром. Освободился! Освободишься от них! Часок дали вздохнуть. Пришлось из города телеграммой кое-что выписать для операции!

Аглая. Ах, Пущин, полноте на себя клепать! Вы любите больных, как истинный врач.

Пущин. Как это?

Аглая. Таю любите отгадывать!

Пущин. Неправда, я люблю спорить с вами про любовь.

Аглая (смеется). Ну, что же любовь?

Пущин. Любовь? Любовь — это пристрастие. Так, несправедливость — вот любовь.

Солнце ударяет сквозь ветви сосен в комнату золотистым светом.

Аглая (радостно). Неправда, неправда. Любовь — это роды. Когда любишь, все от тебя рождается! И человек дорогой, и птенчик в гнезде, и нищий, и камушек, камушек в море на бережку, мокренький и соленый… Я все, все люблю… и во?лнушки, и во?лнушки на воде{125}

Пущин. Вы? Вы любите Алексея, детей, голубятню в Заречном, Машу, моего жеребенка безухого и меня немножко… А остальное, там на заводе, — все доброта! (Сердито.) И к чему? Лучше бы себя берегли вы с вашим Алексеем. Вы оба дороже всех тех заводских пьяниц, а себя истязаете!

Аглая. Довольно, Пущин. Садитесь. Анна, садись. (Указывает на стал с чаем. Все трое идут к столу. Садятся.)

Аглая (Пущину). Нет, вы просто не в духе. Слушайте, друг, я вас слишком знаю. У вас (заботливо), у вас что-то случилось. Говорите. Не получили ли послания слезного от кого-либо из заводских пьяниц? А, признайтесь, злой врач?

Пущин (очень серьезно). Нет, Аглая, послания не получил от пьяниц, а вот об одном запойном пришел побеседовать.

Аглая (в чуткой тревоге). Что такое? Кто запойный?

Пущин (сердито). Все запойные. Слишком их много плодится. Все вы. Все хотят не разумом, а вином жить.

Аглая (наливает чай, рука дрожит). Ничего не пойму.

Пущин. Ну, ладно. Об Алексее вашем…

Аглая (сдерживаясь всеми силами, прерывает его). Анна, пей! Поешь хоть немного! Боже, какая ты бледная!

Пущин (пристально глядя на Анну). Вам дурно стало?

Анна (к Аглае. С кроткою искренностью). Нет, мне отлично. Это — солнце осветило комнату, и ты увидела меня в первый раз ясно и в таком янтарном свете. Это обычная бледность моей кожи.

Пущин (смотрит на нее своим пытливо вникающим острым взглядом. Очень серьезно и обращаясь прямо к ней). Алексею надолго работы в Забытом?

Анна (спокойно). Он мне не сказал.

Пущин (так же). Скажите, вы давно знаете Алексея?

Анна. Я видела его шесть лет тому назад… в Заречном… Потом после смерти моего мужа в этом году он приезжал…

Аглая (к Пущину). Она была невестою брата шесть лет тому назад. Не помните? Вы где же тогда были, Пущин?

Пущин (ей досадливо). Это все равно. (К Анне.) Скажите, ему очень скверно бывало в Забытом? Что там с заводом? Отчего он возвращался все три раза оттуда измученным? И в этот раз я видел, как его расстроил этот новый приказ компании.

Аглая (быстро). Неправда, неправда, Пущин. Вы не знаете Алексея. (Гладит бледную руку Анны на столе.)

Анна (К Пущину). Я не знаю. Мы так мало успевали видеться.

Пущин (во внезапном необъяснимом гневе). Вас не нужно много видеть, чтобы запомнить!

Анна (просто). Вы хотите сказать мне неприятность. Я вывожу это не из слов, но из вашего взгляда.

Пущин (насмешливо). Да, уж я такой человеконенавистник (Пренебрежительно.) Впрочем, если вам нравится, принимайте мои слова за комплимент.

Аглая (смущенно смеясь). Анночка, прости его! Я и за это, и за все, что он еще выдумает злого сказать, прошу вперед прощенья. Я ведь, правда, никогда не придаю значения его словам… У него сердце — золото! Только он любит мучить! Вот и меня… теперь… Да говорите же, Пущин, что хотели.

Пущин. Вы из скромности не придаете значения моим словам… потому что я часто вас хвалю. Только сегодня пришел бранить!

Аглая (не выдерживая). Я жду. Что же? Скорей!

Пущин (дразня). Скорее о запойном…

Аглая (смущаясь). Ну да. Ну?

Пущин. Наняли дачу! Бросили дело! И шести недель не прошло, опять по Забытым!

Аглая (к Анне). Ах, понимаю, он ревнует к новому заводу. Боится за Заречное. Прости же его! (К Пущину). Довольно растекаться по… вашей желчи!

Пущин (тянет злобно). Про-кля-тый русский дух. В жизнь! К людям, братствовать! Благодетели! А главное — наперекор себе. Вот здесь святость! (Бешено, как бы залпом.) Алексей — математик и созерцатель! Сидел бы со своей мыслью и Аглаей!

Аглая (встает внезапно, подходит к нему и бросает руки на его плечо. Едва слышно). Довольно! Довольно! (Ее голос переходит в быструю мольбу.) Милый, не мучайте! Он болен? Очень болен? Это давно?

Пущин (волнуется под ее руками, говорит тихим, странным кротким голосам). Снимите руки, Аглая! Это ваша дурная привычка класть руки на плечи… от этого я чувствую себя… ну, неудобным… дурным… (Она снимает руки. Ждет, бледная.) Ну, теперь слушайте: ничего с Алексеем нет. Все то же. Нервное напряжение свыше сил. Уже говорил вам не раз… У меня есть план. Ехать ему с вами. Только… (со внезапной строгостью врача) очень далеко и на всю зиму. Вам вдвоем. Пусть захватит рукописи. Нужно цельное спокойствие для цельной души!

Аглая (пугливо). Отпуск…

Пущин. За отпуск ручаюсь. Компания должна дать такому работнику.

Аглая (забывчиво еще раз бросает руки на его плечо). Пущин, только нервы? Всю правду!

Пущин (молчит).

Аглая (твердо). Слышите! Всю правду!

Пущин (бешено). Руки прочь… так! (Она снимает. Он весь меняется: ласковый, веселый, с детским смехом глаз.) Аглая, дочь моя, вы же знаете старого романтика! Помните, вы оба меня так дразнили. Слушайте, я вашего Алексея поймал в городе. Он там пересаживался на курьерский поезд в Забытое. Я ему самому все сказал. Такой план… что… что если бы и вправду он был болен — а он не болен, будьте спокойны, — воскрес бы, воскрес бы! (Смеется радостно, весь сотрясаясь.) Вот что сказал ему: «Вы, батюшка, истормошились и пропадаете, а вы нам нужны. Мысли ваши нужны, мы с вами оба работники мысли. А жизнь — болото. Ваша мысль белой купавой на болоте глядится в небеса — законы созерцает. Моя мысль черпаком всякой нечисти болотной зачерпнет — исследует и мерит, и взвешивает. Так вот и поезжайте отдыхать, мысль натачивать! Куда? А куда глаза глядят! Где звезды ярче, конечно, звездочет!.. Вот в странах полярных — снег внизу, а небо черно, и они, звезды, рассыпаются подвижным сверканьем миллионов искр! (Пущин откинулся на стуле, закинул голову с длинными прядями волос, двигает руки плавными жестами. Глаза его горят сквозь детскую улыбку вверх на Аглаю, всю осветившуюся.) Или на юг… Там кузнечики-цикады поют, как птицы в знойной сухой траве, небо густое и близкое, там лимонные рощи и лавры, пронзительные запахи. Пальмы с венцами вверху, вверху, в спаленной траве шорох змей и саламандр. Базальты дворцов с проходами из тяжелых колонн, и краски, и зной в раскаленных лиловых песках, где вздымается у лап вечного Сфинкса величавая обсерватория — Хеопсова пирамида. Мне все равно… только дальше, дальше!» (Вдруг поворачивается весь на стуле к Анне. Коротко, жестко.) Анна Арсеньевна, вы, конечно, моя союзница.

Анна (вся быстро загораясь, страстно). Он должен ехать дальше. Скорее… И ты, Аглая!

Аглая (вдруг вся потухая, к Анне). Но ты, Анна, милая Анна? Или… (Жарко.) Ты должна с нами! Да, да… Тебе тоже нужна перемена. Анна, Анна, не откажи!

Перебегает к ней и бросает руки на плечи.

Анна (беззвучно). Я должна дальше…

Аглая (пугаясь). Я, может быть, не умею с тобой говорить! Алексей тебя лучше знает. С ним мы лучше решим, что делать. (Радостно.) Да, да, мы обе дождемся здесь скоро Алексея. (Тихо через стол к Пущину.) Милый, а дети? И детей к пирамидам?..

Смеется тепло.

Пущин (весь загораясь). А я? Аглая, я вам был отец и мать. Им буду. Мне — их! Мы вернемся в Заречное вас ждать.

Аглая (подходит еще раз к нему и, обнимая, целует в лоб). Пущин, вы добры! И… Пущин, вы — поэт!

Пущин. Не угадали. Живописец!

Аглая. Вы?

Пущин. Не знали? А я картину написал.

Аглая. Не знала. Что это?

Пущин. Это так Я ведь в жизни отшабашил давно. Так вот ей, матушке, на прощанье. (С насмешливым пафосом.) Ее опыт вел мою правдивую кисть. (Просто.) Эх, правда лучше лжи! Маленькая правда — лучше большой лжи.

Аглая. Опять! Да что же?

Пущин. А вот слушайте: тощий волк с повислым хвостом и рыщущими глазами. Подпись: загрызи — или удирай! Подпись к зрителю относится. Мораль: человек человеку — волк!

Аглая (тихо идет к своему месту. Садится Наполняет стаканы чаем. С раздумчивой грустью). Милый Пущин, вы откуда ни начнете, все в ту же гавань причалите. Но вы не посмели повесить вашей картины: вы побоялись моих детей. Ах, нет, нет, сердце не то говорит! Зачем мозг думает, что сердце всегда лжет?

Пущин. Сердце — эластический мешок, назначенный для питания мозга. Мозг подымает человека от драки с собратьями… виноват, с со-волками, к исследованию законов и причин этого волчатника.

Он встает. Ходит беспокойно по комнате.

Аглая (к Анне, указывая на него). Вот погляди на этого волка. Этот волк всю молодость отдал за великую идею. Из богатого в нищего обратился. И потом… (Запинается.) Ах, только я не умею сказать! У него есть еще высший идеал, я это чую.

Пущин (останавливаясь резко перед нею. Злобно). Ошиблись, Аглая! Я предоставляю идеалы господам сверхчеловекам! С меня довольно цели. Цель — достижимое. Идеал — невозможное.

Аглая (взволнованно встала как бы ему навстречу. Потом взволнованно ходит взад и вперед близ него, стоящего возле ее покинутого места). Слушайте, пусть я лгу! Но я в это верю. Нет, я это знаю. Человечество живо не целями, оно живо идеалом. За невозможным оно пойдет, ему мало достижимого. Безумием, безумием живо человечество — и бесцельным, бесцельным, да, одним бесцельным!

Пущин (весь сотрясается от нахлынувшей злости, хватает ее руки. Резко). Молчите, вы…

Аглая (громко). Безумна горящая молитва о сверхмерном: «Дай мне вместить кумиров много тленных в мой тленный храм»{126}… Безумно и отрешение! Отрицание всего действительного в этот единственный и краткий миг жизни, между двумя безднами — рождением и смертью!

Пущин (вдруг затихая). Бедная Аглая, вы, как сосуд, до краев полный, и ключом кипите. Опасно кипеть переполненному сосуду. Смотрите: одним напором до дна выплеснетесь.

Аглая (подходит к Анне, наклоняется к ней в тихой ласке). Вот видишь, вот видишь, как он меня дразнит. Он такой!.. Но он любит — дразня. И… Анночка, разве не лучше так зараз, так, как он говорит?

Пущин смотрит на них со злобой из-за стакана чая.

Анна (встает). Аглая, я выйду в сад. Там сосны…

Аглая (хочет допить свой чай, стоя у своего места). Я сейчас… с тобою. (Застенчиво.) Или… ты хочешь одна… сначала?

Анна (уже в дверях. Улыбается). Нет. Но ты не спеши. Да я сейчас вернусь. Мне хочется вздохнуть легко там, в соснах…

Аглая. Это еще от пути душно.

Анна выходит.

Пущин несколько мгновений ждет. Подходит к двери, удостоверяется, что она плотно заперта. Берет руки Аглаи и отводит ее на середину комнаты. Его лицо помолодело внезапной, усиленной жизнью.

Голос звенит напряжением.

Пущин. Аглая, зачем вы бросили Ваню?

Аглая (смущенная, в недоумении). Ваню! Что с вами, Пущин? Да это из другой жизни…

Пущин (сам себе, глубоко). Это из моей жизни…

Аглая. Я не понимаю. Я ничего не понимаю. Зачем вы спрашиваете? Вы же сам знаете. Суд… оправдание… Да я-то не могла оправдать. (С болью.) Он был так молод. Пущин, отчего он не был чист?! Пущин, отчего ему нужно было совершить осквернение? Пущин! Пущин!

Хватает его руки в боли и мольбе.

Пущин. Разве вы это можете понять! Так он сорвался в жизнь! (Тоскливо сжимая виски руками.) Так моя мысль, мой сын, сорвался в жизнь… И я не могу ни понять, ни простить. (Обрывает речь. Страстно.) Аглая, вы любили его?

Аглая. Не помню, не помню.

Пущин (близко глядя на нее. Совсем тихо). Аглая, я вас предал. Вы не знали?

Аглая (растерянно). Нет, нет. К чему все это?..

Пущин (волнуясь, ходит взад и вперед по комнате). Вы ничего не помните? Вы ушибли колено. Вам было семнадцать лет. Я должен был лечить кругленькое колено со впадинками; оно было розовое от ушиба. Я стал целовать колено, вы смеялись, потому что усы щекотали колено, потом бросились на шею мне и кричали: «Я вас люблю». (Останавливается, страстно.) Аглая, вы любили, любили?

Аглая (вдумчиво). Ну да, еще бы. (Уверенно.) Вы были так рано мне отец и мать.

Пущин. Только это, Аглая?

Аглая. Не помню, не знаю. Что я понимала?

Пущин. Аглая, я вас любил не как дочь.

Молчат.

Аглая. Но В… Ваня… Вы сами…

Пущин (подходит к ней близко. Глядит ей прямо в глаза. Ясно.) Я предал вас; Ваня ночью валялся в ногах и просил вас у меня. Аглая, я любил вас. Но я любил Ваню больше. Неустрашимость, непреклонность, неподкупность его мысли… Он должен был быть моим сыном, сыном мысли. Он из тех, которые идут до конца и не споткнутся. Такие мне нужны, такие для мысли нужны! Но жизнь его взяла. Проклятое болото! (Приходит в себя.) Вы не понимаете? Ну, поймите одно. Я любил вас. Измерил одну любовь другою и меньшую предал. (Тихо.) Аглая, я вами хотел спасти его для себя… но он, как обвал с горы… (Внезапно отступает от нее, весь собравшись. Холодно.) Это было первое и последнее отступление. С тех пор — я старик.

Аглая. Это тем преступлением, надруганием над любовью он, как обвал с горы… (В заботливой ласке.) Но, милый друг, зачем вы говорите все это, так странно?.. Все это тяжелое…

Пущин (как бы просыпаясь. Вспыльчиво). Зачем говорю? Хотите знать? Оттого что многое понял.

Аглая (тревожно). Что, что?

Пущин (серьезно, не глядя на нее). Да. Для будущего честного, светлого нам нужны будут мои силы. Хотел быть правдивым… покончить счеты с прошлым.

Аглая (почти мучительно). Я ничего не понимаю!

Пущин (отходит от нее. Бормочет про себя). Кабы никогда не поняли! (Внезапно оборачивается к ней. Таинственно.) Аглая, знаете что? Мне кажется, что я его видел.

Аглая (в непонятном остром раздражении). Ах, Пущин, довольно! Я поняла. Вы опять дразните меня! Зачем? Вы не можете все это говорить серьезно. Вы давно сказали бы. Отчего сегодня?

Пущин (еще раз подойдя к ней близко, весь в нахлынувшей темной, душной злобе). Если это был он! Я… Аглая… я убью его. Он изменил мне и тебе, и из-за него я предатель. (Отходит. Про себя.) А… а… ты не сможешь пережить все это страдание!..

Анна входит. Пущин идет ей навстречу легким шагом, любезно улыбаясь. Без приготовления, внезапно.

Пущин. Вы мне простите, Анна Арсеньевна. Меня Аглая на поэзию настраивает. Поэт вдохновляется из себя, бесцельно, так сказать. Вот и я… Позвольте рассказать вам обеим не сказку, а так — картинку из жизни природы… Можно?

Анна садится. Аглая становится у ее стула.

Пущин (стоит возле, глядя на них со злобным огнем в глазах). На Кавказе пасутся стада буйволиц, и при каждом стаде буйвол. Однажды два стада сблизились. Уже издалека буйволы почуяли друг друга, отделились от стад, протяжно взревели, помчались один на другого…

Аглая (подозрительно). Еще что! Вы были на Кавказе?

Пущин (не прерывая вдохновения, волнуясь, делая руками плавные жесты, откинув голову). Я дольше жил, чем вы знаете, Аглая! Я видел! Я слышал их! А красивы буйволы при стадах! Шерсть черная, тело лоснится, громадное; хвосты в ярости подняты вверх, и густые кисти на концах! Широколобые головы нагнуты вниз; рога завитые, вбок. Они сшиблись так, что гулкий треск донесся до нас, а мы прятались в камнях далеко, — они упали на колени, ошеломленные, один против другого. Потом еще отскочили, чтобы снова разбежаться. Промахнулись. Стали и глядели кровавыми глазами, и слепые бросились лбами на деревья. Но запах врага не обманывал и еще бросал их в схватку. Они сшибались, то вскидывались вверх, то падали, и снова боролись и ревели.

Аглая (вовлеченная, горячо). И долго, долго?

Пущин. Часами. Пока один не пал. Тогда пастухи, с которыми и я прятался, осторожно приблизились и выстрелили в победителя — он был им слишком опасен в ярости победы.

Аглая. Как страшно! Но как красиво!.. А стадо?

Пущин (громко хохочет. Торжествуя). Этого и ждал! К этому все и велось! Буйволицы щипали траву, изредка подымали огромные морды с широкими лбами, глядели неподвижными, добрыми глазами куда-то в пространство, тупо и вопросительно, да, и жевали жвачку. Ха, ха, ха!

Аглая. Нет, я сегодня ничего не понимаю! Так что же?

Пущин. Ах, кабы женщины были — буйволицы!

Аглая. А мужчины дрались, как буйволы! Вот мечта!

Пущин (со странной серьезностью). Нужна и ненависть! В грозе — озон.

Аглая. Убийство?

Пущин. Можно и убийство. Молния разит! (Подходит к ней ближе, берет ее жестко за руку. Очень тихо, как бы ей одной.) Жизнь — волк! Жизнь — буйвол! Жизнь — молния! Жизнь — болото! Аглая, нужны силы, чтобы победить! Нужна легкость, чтобы не затянуло… на дно…

Аглая (отрывается от него. Отворачивается. Торопливо, неровным голосам). Совсем глупости, совсем не то! Не это жизнь! Не это люди. Ах, знаете, вот что правда: если у кого много, очень много — тот хочет отдать все.

Плачет, отвернувшись, спрятав лицо в руки и всхлипывая по-детски.

Пущин (злой, идет к двери). Ну, ну, кроме урывания или жертвы, святая Аглая, есть у нас и другие дела. Преинтересная операция! А вас, ассистент, не зову: вам дамские дела. Здесь вот сколько сундучищ.

Выходит, поклонившись.

Аглая (подходит к шкафу, открывает его). Здесь есть место для платьев и для белья. (Указывает рукою через комнату.) Вот там еще есть ящики. (Весело.) Ну, Анна, давай раскладывать… (Подходит к ней близко, заглядывая ей прямо в глаза. Близко и тепло.) Анна, милая, ты не сердишься на него?

Анна. Нет, как можно? Он такой несчастный.

Аглая. Несчастный?

Анна (нагибаясь над корзиной и открывая ее). Разве ты не видишь, какие у него глаза, печальные, без дна под их блеском. Он когда-то отчаялся в жизни и с тех пор все видит тем отчаяньем. Он слеп и слишком зряч зараз.

Аглая (принимая платье из корзины и вешая в шкаф, тихо). А ты, Анна, ты не отчаялась?

Анна (продолжает раскладку корзины. Аглая несет мелочи к уборному столу). Я думаю: или я родилась отчаявшеюся, или — не могу отчаяться. Впрочем, ничего не знаю: ни понять, ни вести себя не умею. (Выпрямляется. С широким испуганным взглядом.) Что-то меня толкает — и иду. Не хочу идти — и иду. Это ужасно: я не своя… я никто.

Аглая (нагнувшаяся над ящиком уборного стола, выпрямляется, выхватывает из букета пучок огненно-красных роз, бежит к Анне. Звенящим голосом). Ты? Ты — жизнь! Вот тебе розы. Погоди, я прикреплю их к твоим волосам. Это будет опять, как тогда, когда ты была невестою брата. (Приколов розы, идет в спальню. Берет горсть маков.) Но у тебя были и маки… мне все путаются в памяти розы и маки на тебе…

Хочет приколоть маки к черному платью Анны.

Анна (как во сне, отталкивая ее руку. Тихо). Нет, нет, маки тебе…

Аглая (шутливо). Все цветы твои. Я здесь у тебя!

Обводит рукой вокруг.

Анна (не слыша, все как во сне, подымает руки к голове Аглаи, пытаясь прикрепить в ее темных волосах маки).

Аглая (смеется, не противясь). Помнишь картину — птица приносит маки умирающей Беатриче!{127}

Анна (резко вырывает цветы из волос Аглаи и бросает их на пол. Еще как бы полусознательно). Я не хочу… не могу.

Аглая (с упреком). Анна, ты так суеверна?

Анна (как бы проснувшись. Коротко). А ты?

Аглая (как бы внезапно сообразив, страстно). Но я тебе их предложила. Ты видишь, ты видишь ведь, что я не думала об этом. Не знаю, почему вспомнилось, пока ты мне их прикалывала. (Подымает маки. Прикрепляет себе к груди. Идет к корзине и выкладывает вещи. Серьезно.) Я, Анна, совсем не суеверна. Но, конечно, что мы знаем? Ведь наивысшее Чудо есть именно отсутствие чудес. Чудо слепое — не верит в чудеса. (Смеется тихо, почти печально.) Правда?

Анна (стоя праздная возле нее. Рассеянно). Да… да… Аглая, сними маки.

Аглая (смеясь теперь весело детским смехом). Нет! Я их заслужила. Я их давала тебе.

Обе работают молча долго над раскладкой корзины.

Анна (между делом). Аглая, где твои дети?

Аглая (живо). Они в лесу. Подожди. Оглядись. Они вернутся из лесу к обеду.

Анна. Какая ты добрая! Не бойся! Расскажи об них. Я должна знать.

Аглая (тихо). Старший — моряк. Пока, конечно, по картам и книгам… (Смеется.) Ему нужны смены, смены, чтобы все проплывало, проплывало… Понимаешь, он хочет все иметь в том вечном проплывающем. Это не мои слова. Это Алексей его так определяет. Я, конечно, с ним согласна, и еще я радуюсь: в такую мужественную страсть переродились в нем тяжелые метания его отца!

Анна. Сколько ему лет?

Аглая. Двенадцать.

Анна. А потом ваши с Алексеем?

Аглая. Потом две дочери. Старшая… ах, она странная девочка! Ты, Анна, не поверишь: она моя совесть. У нее глаза большие, ясные, горящие как-то в душу, они светлые и темные, как бы полнотой чувств. (Подходит к Анне, которая облокотилась о сундук.) Я тебе расскажу одну вещь. Ей было шесть лет, она была больна, и я сидела возле. Она долго лежала с закрытыми глазами, потом открыла и сказала мне: «Мама, я тебя люблю и не знаю, какая ты. Может быть, ты нехорошая, и я просто так тебя люблю». Вот говорят — нет добра и зла. Но это неправда, добро и зло в душе. И как ни вертись, а от души не уйдешь в дух. Это мы часто с Алексеем говорили. И вот что я думаю еще: в духе, вне добра, могут жить только благие! (Горячо.) Благие это, знаешь, те люди, чья душа храм Любви! Да, да, для Любви не нужно добра и зла.

Анна (как бы следя лишь за своею мыслью). Сколько ей лет?

Аглая. Вере? Ей восемь лет. А потом — Оля… Той… та — небольшая, три года. Той закона нет ни своего, ни чужого.

Анна. Это как мои. Им тоже по три года было. Для них тоже не было закона. Но они любили сказки. Поверь мне… (Анна садится на край сундука. Аглая рядом.) Они оба, два мальчика, понимали сказки, которые я им рассказывала. Им было по три года. Да. Это нехорошо, — что я им рассказывала…

Аглая (защитно). Нет, нет, отчего? — если они понимали.

Анна (не слушая ее). Они оттого умерли, что я им сказки рассказывала. Когда пришла болезнь, они все бредили сказками.

Аглая. Что ты рассказывала им?

Анна (страстно оживляясь). Я говорила им о солнце, как оно встает и заходит, и о луне, потому что они часто просыпались ночью и спрашивали. Я им рассказывала, как солнце гасит месяц, и месяц тревожит ночь, и все это сплеталось в длинную сказку, и эта сказка постоянно повторялась, чтобы убаюкать их, чтобы пробудить их весело утром и днем утешить. Все восход и заход, и восход, и заход. (Говорит очень тихо, как во сне.) И потом еще я пела им об этом, и под песню они кружились по детской и смеялись, и падали, и плакали, и опять смеялись. Они были маленькие, смешные, очень маленькие и быстрые, поворотливые; тоненькие, курчавые рыжие волосики; только глаза твои; как у твоего брата, карие, не очень большие, но жизненные, яркие, как огоньки. Потом они любили кататься по дому в длинненькой корзинке с выпуклым дном: это была им лодочка, и я возила их по полу, и они гикали так смело, так жизненно… И с ними всегда их кукла. Только вот что неприятна мыши проели щеку у той куклы, голова была восковая, и лицо обтянуто расцвеченной тряпочкой… Все же дети любили ее больше всех других игрушек.

Анна молчит. Аглая глядит на нее и не замечает, как плачет, потом испуганно ощупывает щеки и пытается незаметно утереть слезы.

Аглая (едва слышно). Милые, милые мальчики!

Анна. Бедная Аглая!

Аглая (глядит на нее с изумлением). За что же ты меня жалеешь?

Анна. Это оттого, что ты не понимаешь главного. Ведь не у меня одной и не у меня первой умерли дети.

Аглая. Анна, но это-то и есть самое ужасное. Самое ужасное, что у всех умирают. Лучше, сто крат лучше мне было бы, чтобы все трое умерли у меня и больше никогда ни у кого не умирали. Смертью нельзя утешиться от смерти. Нет, нет. (Плачет потихоньку.)

Анна. Я не утешалась, Аглая. Это я теперь говорю тебе в утешение, потому что ты жалеешь меня и не помнишь, что это все равно — я или кто иной, или ты. Если дети умирают, то не все ли равно, у какой матери? Если дети мучаются…

Аглая. Они мучились, Анна?

Анна (спокойно). Да. Они задыхались и звали меня на помощь, и удивлялись, что я не помогала им. Потом, когда больше не могли звать, только хрипели{128} и глазами удивлялись на мое бессилие. Или мне так казалось…