ДОБРОДЕТЕЛЬ РЕСПУБЛИКИ © Перевод Е. БИРУКОВА

ДОБРОДЕТЕЛЬ РЕСПУБЛИКИ

© Перевод Е. БИРУКОВА

Республика, душенька моя, думала ли ты когда-нибудь о том, какой необычайной добродетели требуют от тебя, добродетели такой непорочной белизны, что ее может запятнать малейшая пылинка?

Есть женщины, которые пользуются всеобщим уважением, хотя у них на совести два-три порядочных грешка. Если они любезны и хороши собой, им прощают даже серьезные проступки, на многое смотрят сквозь пальцы, — иначе жизнь была бы просто невозможной. Что бы с нами стало, что за люди окружали бы нас, если бы мы требовали от них абсолютной честности?

Но ты, милая моя, должна обладать белизной горностая, чистотой горных снегов, девственной непорочностью лилии, а не то все придут в негодование и будут обращаться с тобой, как с распутной, пропащей девкой, которой даже стыдно поклониться на улице.

За свою долгую жизнь я наблюдал во Франции рождение двух Республик. Одна пришла на смену королевской власти, другая — на смену власти императора. Я был еще совсем юн во время первой революции, но живо помню, с каким восторгом она была встречена, сколько надежд принесла в складках своего платья, явившись в образе прекрасной девушки, опьяненной молодостью и верой в грядущее. Позднее я пережил 4 сентября[10] с его безумной жаждой победы и реванша. И в обоих случаях можно было наблюдать одну и ту же психологию, эволюция приняла тождественную форму.

При короле или императоре оппозиция придерживается одинаковой тактики, прибегает к одинаковому языку. В ассамблеях она представлена строгими, неподкупными мужами, которые гневно клеймят произвол тиранов, распущенность двора, обличают пороки народа, развращенного рабством. О! если бы им стать хозяевами! Они живо очистят авгиевы конюшни, выметут все нечистоты, накопившиеся в стране, оздоровят и оплодотворят почву Франции! А затем последует великолепный расцвет, воцарится свобода, высоко поднимется общественная нравственность, и народ будет жить в первозданной невинности!

На беду, республиканцы завтрашнего дня не только говорят, но и пишут. Они берут на себя те или иные обязательства и в своих писаниях клянутся, что сделают Францию счастливой страной с идеальным общественным строем. Как заманчивы эти программы! Даже чересчур прекрасны: какая-то обетованная земля, — налоги снижены до предела, нищета искоренена, введен организованный труд, терпимость обеспечивает всем душевный мир, равенство приносит всем счастье. Но когда эти люди оказываются у власти, из всех своих прекрасных обещаний они могут выполнить лишь одно: они немедленно декретируют свободу печати, то есть подставляют себя под удары.

В сущности говоря, они остаются на позициях Руссо, считая, что человек по своей природе добр. Освободите человека, разрешите его от социальных уз, верните на лоно девственной природы — и наступит золотой век, восторжествует совершенная добродетель, воцарится безоблачное счастье. Это одно из самых опасных заблуждений, ибо разделявшие эти мысли великие революционеры всегда стремились в яростном порыве поджечь старый мир, чтобы ускорить рождение нового мира на опустошенной, очищенной огнем земле. Всякое правительство, которое наивно верит в доброту человека и в своих действиях руководствуется этой идеей, роковым образом обречено на страдания и гибель, — так было до сих пор.

Посмотрите же, что происходит на следующий день после провозглашения республики. Программы под рукой, и народ требует немедленного их осуществления. Само собой разумеется, все мерзости и пакости человеческие исчезли вместе с рухнувшей королевской или императорской властью. Были обещаны от имени Республики свобода и счастье, справедливый строй и торжество добродетели, поэтому — живо, живо! — готовьте пиршество, пусть примет в нем участие весь народ, изголодавшийся по справедливости, и утолит свою жажду правды!

Увы! Пиршества нет и в помине, напрасно ждут его сидящие за столом, и вот они начинают сердиться, — дело в том, что за один день мир не изменился, по-прежнему кровоточат раны, по-прежнему страдает человечество. Для того чтобы осуществился хоть незначительный прогресс, потребны долгие годы, будущее рождается в муках, на протяжении целого столетия люди, медленно совершенствуясь, лишь на несколько шагов приближаются к истине и справедливости. В душе цивилизованного человека по-прежнему таится зверь, и когда просыпается голод, он выпускает когти. Конечно, можно надеяться, что постепенно люди научатся ценить свободу, что в один прекрасный день разум восторжествует в Республике будущего; но сколько лет, сколько лет придется воспитывать народ, и какое безумие верить в наши дни, что, как только переменят вывеску над государством, придет конец всем социальным бедствиям!

На беду, эти бедствия вовсе не кончаются с провозглашением Республики, наоборот, они как будто усиливаются. Нет больше деспота, который правил железной рукой и заставлял молчать страдающий, угнетенный народ. У него были свои министры, свои трибуналы, свои жандармы, и все они укрощали зверя, надевали на него золоченый намордник, вдалбливали ему в голову, что он побежден и счастлив. Казалось, в стране все обстояло благополучно, всюду царили справедливость и порядок; фасад общественного здания так и сверкал на солнце! Но вот деспот свергнут, рухнули все фальшивые надстройки, и обнажился остов здания, насквозь прогнивший и шаткий. Зверь вырвался на свободу, со всех сторон раздаются отчаянные вопли, плотина прорвана, и хлынул смрадный, полный нечистот поток, забрызгивая грязью солнечные небеса. Благомыслящие историки называют это революционными сатурналиями. На деле — это та же монархия и та же империя, только вывернутая наизнанку.

Добавьте к этому свободу печати, вредоносное действие газет, которые все видят, вмешиваются во все дела, все разглашают. Каждое утро эти листки облетают всю страну, интимная жизнь любого человека обсуждается всеми, шпионаж, доносы, диффамация царят повсюду. Разве можно себе представить, что какой-нибудь король или император потерпел бы такое безобразие, позволил бы, чтобы рассматривали каждую его бородавку? Он живо бы упрятал за решетку этих шантажистов с их скандальными газетами! Но республика не может этого сделать, ибо она обязалась всем даровать свободу. Входите, господа, ее дом прозрачен, словно построен из стекла. Бейте же ее, плюйте ей в лицо, обличая в роковых пороках, — ведь ей, как и всем человеческим существам, неизбежно свойственны физические и моральные дефекты, — она даже не имеет права протестовать, ведь она жаждет лишь истины и справедливости. Ах, эта славная девушка сложила оружие во имя свободы, равенства и братства! Дорого же она расплачивается за свое обещание, — она обещала сделать всех добродетельными и счастливыми, а теперь выбивается из сил, стараясь сдержать свое слово, и видит, что человечество по-прежнему коснеет в пороках и запятнано преступлениями!

Как примечательна в этом отношении дурацкая авантюра с Панамой,[11] от которой уже долгие месяцы страдает наша республиканская Франция; она подтачивает силы страны, как злокачественная язва, и в конце концов может ее погубить!

Я представляю себе французскую добродетель в образе героини из театра Амбигю: она чиста как стеклышко, ни один зритель не позволит себе в ней усомниться. Так создается некий условный тип порядочности, лояльности, гордости — ходячий идеал толпы; добавлю, что такого рода трафарет полезен для повышения общественной нравственности. Но, между нами говоря, следует признать, что в этом грешном мире все пошло бы прахом, если бы проповедовали лишь абстрактную, девственно чистую добродетель и превозносили до небес героинь мелодрамы.

Прежде всего задавали ли вы себе когда-нибудь вопрос, что стало бы с Панамой, если бы эта катастрофа разразилась при каком-нибудь короле или императоре? Да ее живо бы прихлопнули! Смели бы с лица земли! Журналистам заткнули бы рот и мигом спрятали бы концы в воду! Боже мой, да это было бы куда опрятнее и безопаснее для страны, во всяком случае, такая политика была бы гораздо разумнее! Однако Республика не смогла этого сделать, ведь она воплощение свободы и добродетели, эта честная особа не боится на глазах у всех переполаскивать свое грязное белье. Противники толкнули ее на разоблачения, но сами они наверняка замяли бы неблаговидное дело, приключись такая беда с ними, и скоро Республика убедится, что это далеко не невинная игра.

Далее, в наши дни только наивные люди думают, что можно честно вести денежные дела. Крупные предприятия, грандиозные работы, на которые выбрасывают миллионы, неизбежно ворошат житейскую грязь, причем разгораются аппетиты и неизменные страсти. Я знаю, что о таких вещах не принято говорить, но все это знают и мирятся с этим. Несомненно, в Суэцкой авантюре[12] было не меньше грязи, чем в Панамской. Там тоже дело не обошлось без взяток, подкупались влиятельные лица и было совершено немало мерзостей и гнусностей. Разница лишь в том, что в данном случае все концы спрятаны в воду и все искупил громкий успех. Да! если бы удалось прорыть Панамский канал, акционеры восторженно приветствовали бы воров-финансистов и продажных депутатов, которых теперь, когда они потерпели крах, втаптывают в грязь! Не преступление, а неудача навлекает на человека позор.

С какими же из ряда вон выходящими преступлениями связана Панамская авантюра? Почему противники Республики так настойчиво раздувают этот скандал? Известно, что был подкуплен один министр, а другие проявили подозрительную сговорчивость; насчитывают до дюжины (допустим, даже две дюжины) депутатов и сенаторов, купленных по сходной цене. И вот закричали на весь мир о неслыханных преступлениях, причем пользуются признаниями темных лиц и сведениями, почерпнутыми из засаленных записных книжек полицейских. Но, великий боже! Ведь подобные низости совершаются при любом правительстве, и только теперь, в дни Республики, этой добродетельной дурочки, мы делаем вид, что ничего такого не знаем, и удивляемся. И раньше все знали о подобных злоупотреблениях, но не кричали об этом, — вот и все. И я даже нахожу, что продажный министр, подкупленные депутаты и сенаторы — мелкие сошки по сравнению со знаменитыми грабителями и продажными вельможами королевского и императорского двора. Каких-то несколько миллионов, жалкие крохи, выброшенные, словно собакам, темные людишки, которые довольствуются чаевыми! Каким это покажется убожеством, если вспомнить о знатных сеньорах, чьи долги скрепя сердце оплачивал государь, о могущественных и высоких особах, которые вмешивались во все аферы и таскали золото из чужих карманов!

И вот опять то же самое — идиотская одиссея Артона,[13] который, видите ли, ничего не знает и ничего не скажет! И опять уже несколько недель, как взбаламучена вся Франция и льются потоки чернил и грязи! И все это лишь затем, чтобы установить, что в среде политиков имеются какие-то жалкие негодяи! Довольно! Довольно! Какая глупость! Когда же явится благодетельный тиран, который упрячет Истину в колодец, пустит газеты под нож и посадит журналистов под замок?

Хотите, я приведу вам еще пример того, какой добродетели требуют от представителей Республики? Какую на редкость постыдную, гнусную кампанию вели некоторое время назад против г-на Феликса Фора!

Подумайте только, президент Республики! Да он должен быть безгрешен! Он должен блистать всеми добродетелями и быть выше всяких подозрений; речь идет не только о нем: его ближайшие предки до четвертого колена должны быть признаны безупречными в нравственном отношении. Правда, случалось, что короли сомнительной репутации были сыновьями более чем легкомысленных королев; иные императоры происходили из прямо-таки аморальных семейств. Об этом свидетельствует история, не говоря уже о скандальных хрониках. Но ведь императоры и короли делают все, что хотят, и, разумеется, не позволяют, чтобы за ними подглядывали в замочную скважину. А вот президент Республики должен жить в пресловутом стеклянном доме, ибо он олицетворяет собой чистейшую добродетель и правду.

Повторяю, это высокий идеал, по которому можно судить о республиканском образе правления. К сожалению, лицемерное требование абсолютной честности — лишь вывеска, прикрывающая политические махинации и разгул низменных страстей. Как холоден и бесчеловечен этот идеал и как нетерпимы блюстители высокой чести к неизбежным человеческим слабостям и житейским невзгодам! А известно ли вам, сколько нежности, доброты и снисходительности иной раз проявляют люди, сознательно или невольно пошедшие на моральный компромисс? О, я знавал абсолютно добродетельных мужей, и это были самые жестокие, самые безжалостные, самые невыносимые люди! Нет, я предпочитаю обыкновенного человека, который много выстрадал, проявил слабость, прошел, как и мы, через сомнения, испытал поражения, — такой человек, уж конечно, проявит к нам сострадание и братское участие.

Но условный идеал остается в силе. Мерка для нас — все тот же театр Амбигю, где молодая героиня стоит на недосягаемой высоте. Уже один президент пал, искупая грехи своего зятя,[14] можно ожидать, что и другой жестоко поплатится за проступки своего тестя. Пусть себе подлинно честные люди пожимают плечами, негодуя на клеветников, — будьте уверены, отравленная стрела осталась в ране и в недалеком будущем яд окажет свое действие. Гнусные газеты, которые живут диффамацией, не отпустят своей жертвы. Они возобновят свои атаки, разожгут у добродушной публики жажду идеальной добродетели, и кончится тем, что человек исчезнет с политического горизонта, оплеванный, испачканный, втоптанный в грязь.

О, когда же придет человек с саблей,[15] которого ждут с таким нетерпением, которого многие каждый вечер вымаливают у господа бога! Уж от него-то не будут требовать таких совершенств! Каков бы он ни был, никто не посмеет совать нос в его личную жизнь и критиковать его родных. Никто не преподнесет нам новость, что у сестры его бабушки был внебрачный ребенок или что кузен его тещи, умирая, оставил неоплаченные векселя. Все будут до смерти рады, что он наконец заткнет рот ругателям-журналистам; и какой же он добьется популярности, если раз навсегда похоронит Панаму, вместе со всеми горами бумаг, со списками и блокнотами маклеров и биржевых зайцев! И Франция обретет счастье. Человек с саблей снова создаст лживый культ абсолютной добродетели, хотя, быть может, и будет отпетым негодяем.

Вот почему Республика, душенька моя, тебе так трудно, просуществовав двадцать пять лет, сохранить свою репутацию солидной зажиточной особы.

Дело в том, что от тебя требуют какой-то неземной добродетели, добродетели, которая так невинна, что допускает над собой публичный контроль, добродетели, у которой нет жандармов, чтобы охранять ее двери, когда она поддается слабостям.

И в один прекрасный день, милая моя, ты от этого погибнешь.