ФРАНСИСУ МАНЬЯРУ

ФРАНСИСУ МАНЬЯРУ

Медан, 5 сентября 1880 г.

Дорогой господин Маньяр!

Не будете ли Вы столь любезны оказать мне дружескую услугу и опубликовать в «Фигаро» прилагаемое мое письмо г-ну Лаффиту, главному редактору «Вольтера»? Этот престранный господин напал на меня, что называется, с тыла, в газете, которую я же помог основать, а теперь дошел до того, что отказывает мне в праве ответить на его нападки и попрощаться с моими читателями. Сегодня утром он объявил, что не будет печатать моего письма, но готов на него ответить, если я его опубликую где-нибудь в другом месте.

Подумайте только, какая остроумная выдумка, а главное, какая порядочность! Меня г-н Лаффит не напечатает, но будет мне отвечать. Он решил не допускать на страницы газеты аргументацию своего противника, чтобы торжествовать над изуродованными цитатами. Посмотрим все же, осмелится ли г-н Лаффит прибегнуть к этому трюку, которому есть одно совершенно определенное название на всех языках. Я ставлю перед ним вопрос ребром: если он человек порядочный, то обязан напечатать мое письмо полностью!

Сперва я было подумал добиться опубликования моего ответа в судебном порядке. Но, по правде говоря, происшедшее начинает казаться мне ничего не стоящей чепухой, и мне уже самому немного совестно, что я так близко принял все это к сердцу. Но теперь — конец. У меня есть дела поважнее, нежели возня с этим г-ном Лаффитом. Он волен печатать или не печатать, отвечать или не отвечать — для меня он больше не существует.

Заранее от души благодарю Вас за гостеприимство в Вашей газете. Преданный Вам собрат по перу.

Вот письмо г-ну Лаффиту от Эмиля Золя.

Медан, 4 сентября 1880 г.

Милостивый государь!

Вчера я успел лишь послать Вам по телеграфу свой отказ сотрудничать в газете. Но мне не по душе оставлять без ответа вашу столь странную и неожиданную статью.

Когда «Жиль Блаз» урезает мое обозрение от 31 августа, не обозначив даже точками опущенные места, и выкраивает из него панегирик себе, — это еще я могу понять и извинить до некоторой степени. Но когда Вы с некоей целью, которую я сейчас назову, делаете вид, будто верите, что я выступил в защиту «Жиль Блаза», дело приобретает весьма забавный оборот. К счастью, Ваши читатели прочли мою статью, и у них, надеюсь, достаточно здравого смысла и доброжелательства, чтобы усмотреть в ней лишь негодование честного писателя против лицемерных ухищрений прессы.

Но наша с Вами ссора произошла не из-за этого, не так ли? Оставим случай с «Жиль Блазом» и давайте обратимся к другому моему обозрению, а именно к тому, что посвящено нашим политическим деятелям и откуда Вы прежде всего привели отрывки. Вы выдали себя, милостивый государь, с головой. Друзья Ваши — не мои друзья. Действительно, за Вами стоит весь литературный сброд, который ныне занимается дележом Франции. И я прекрасно понимаю, что эти друзья и диктовали Вам вчерашнюю статью. Особенную роль среди них играет один субъект, чье единственное превосходство состоит в том, что он сам себе подписал смертный приговор. Посредственный сочинитель, коего никто не читает, посредственный депутат, ни разу не раскрывший рта, посредственный полицейский, от которого Республика не дождалась еще ни одной ценной услуги, — словом, безнадежная посредственность, человек, приобретший прочную репутацию никчемного. Итак, Вы сделали выбор между Вашими политическими друзьями и мною. Ну что ж, это естественно. Только было бы гораздо честнее сказать об этом без обиняков и не поливая меня грязью.

При этом Вы добавляете, что я всегда пользовался в «Вольтере» свободой. Как же! Едва только Вы сели в кресло редактора, как в первой же моей статье изъяли строчки, которые будто бы задевали Республику. Я написал Вам, что если впредь Вы позволите себе переставить хотя бы одну запятую, то я уйду из газеты. Тогда, смекнув, что я Вам еще нужен, Вы смирились. Итак, я был в «Вольтере» на привилегированном положении и вместе с тем в полной изоляции; без громких слов, в одиночку я вел свою борьбу, отнюдь не стремясь втянуть в нее Вас, но и не желая принимать на себя ответственность за то, что печаталось рядом с моими статьями. Именно так я и понимал всегда газетное дело.

И еще об одном, милостивый государь. Когда редактор расходится во мнениях с кем-либо из своих сотрудников, то он обычно, прежде чем пойти на разрыв, старается с ним объясниться. В таком духе должны строиться взаимоотношения между людьми воспитанными. Но что сказать о редакторе, который, не перемолвившись ни словом со своим сотрудником, даже ни разу перед тем не попросив его смягчить полемический тон, вдруг с шумом обрушивается на него на страницах газеты, которая принадлежит им обоим, и превращает в скандал внутренний вопрос, который следовало упорядочить деловым образом. Очевидно, этому редактору совершенно неведомо, как надо вести себя с писателями, и ему явно не хватает того, что я назвал бы литераторской учтивостью. Я предлагаю Вам, — а при необходимости и потребую, — незамедлительно, лучше всего завтра же, опубликовать настоящее письмо в «Вольтере». Пускай хоть так я выступлю напоследок в газете, одним из основателей которой я был и которая заменила другую газету, где я в течение трех лет вел кампанию, вызвавшую возмущение у Вас и у Ваших друзей.