В. А. Жуковский (1783–1852)

В. А. Жуковский (1783–1852)

11. Вечер

Элегия

Ручей, виющийся по светлому песку,

Как тихая твоя гармония приятна!

С каким сверканием катишься ты в реку!

       Приди, о Муза благодатна,

В венке из юных роз с цевницею златой;

Склонись задумчиво на пенистые воды

И, звуки оживив, туманный вечер пой

       На лоне дремлющей природы.

Как солнца за горой пленителен закат —

Когда поля в тени, а рощи отдале?нны

И в зеркале воды колеблющийся град

       Багряным блеском озаре?нны;

Когда с холмов златых стада бегут к реке

И рева гул гремит звучнее над водами;

И, сети склав, рыбак на легком челноке

       Плывет у брега меж кустами;

Когда пловцы шумят, скликаясь по стругам,

И веслами струи согласно рассекают;

И, плуги обратив, по глыбистым браздам

       С полей оратаи съезжают…

Уж вечер… облаков померкнули края,

Последний луч зари на башнях умирает;

Последняя в реке блестящая струя

       С потухшим небом угасает.

Всё тихо: рощи спят; в окрестности покой;

Простершись на траве под ивой наклоне?нной,

Внимаю, как журчит, сливаяся с рекой,

       Поток, кустами осене?нной.

Как слит с прохладою растений фимиам!

Как сладко в тишине у брега струй плесканье!

Как тихо веянье зефира по водам

       И гибкой ивы трепетанье!

Чуть слышно над ручьем колышется тростник;

Глас петела вдали уснувши будит се?лы;

В траве коростеля я слышу дикий крик,

       В лесу стенанье филоме?лы…

Но что?.. Какой вдали мелькнул

                                          волшебный луч?

Восточных облаков хребты воспламенились;

Осыпан искрами во тьме журчащий ключ;

       В реке дубравы отразились.

Луны ущербный лик встает из-за холмов…

О тихое небес задумчивых светило,

Как зыблется твой блеск на сумраке лесов!

       Как бледно брег ты озлатило!

Сижу задумавшись; в душе моей мечты;

К протекшим временам лечу воспоминаньем…

О дней моих весна, как быстро скрылась ты,

       С твоим блаженством и страданьем!

Где вы, мои друзья, вы, спутники мои?

Ужели никогда не зреть соединенья?

Ужель иссякнули всех радостей струи?

       О вы, погибши наслажденья!

О братья, о друзья! где наш священный круг?

Где песни пламенны и музам и свободе?

Где Вакховы пиры при шуме зимних вьюг?

       Где клятвы, данные природе,

Хранить с огнем души нетленность братских уз?

И где же вы, друзья?.. Иль всяк своей тропою,

Лишенный спутников, влача сомнений груз,

       Разочарованный душою,

Тащиться осужден до бездны гробовой?..

Один — минутный цвет — почил, и непробудно,

И гроб безвременный любовь кропит слезой.

       Другой… о небо правосудно!..

А мы… ужель дерзнем друг другу чужды быть?

Ужель красавиц взор, иль почестей исканье,

Иль суетная честь приятным в свете слыть

       Загладят в сердце вспоминанье

О радостях души, о счастье юных дней,

И дружбе, и любви, и музам посвяще?нных?

Нет, нет! пусть всяк идет вослед судьбе своей,

       Но в сердце любит незабвенных…

Мне рок судил брести неведомой стезёй,

Быть другом мирных сел, любить красы

                                                 природы,

Дышать над сумраком дубравной тишиной

       И, взор склонив на пенны воды,

Творца, друзей, любовь и счастье воспевать.

О песни, чистый плод невинности сердечной!

Блажен, кому дано цевницей оживлять

       Часы сей жизни скоротечной!

Кто, в тихий утра час, когда туманный дым

Ложится по полям и хо?лмы облачает

И солнце, восходя, по рощам голубым

       Спокойно блеск свой разливает,

Спешит, восторженный, оставя сельский кров,

В дубраве упредить пернатых пробужденье

И, лиру соглася с свирелью пастухов,

       Поет светила возрожденье!

Так, петь есть мой удел… но долго ль?..

                                                 Как узнать?..

Ах! скоро, может быть, с Минваною унылой

Придет сюда Альпин в час вечера мечтать

       Над тихой юноши могилой!

1806

12. Моя богиня

(Отрывок)

Какую бессмертную

Венчать предпочтительно

Пред всеми богинями

Олимпа надзвездного?

Не спорю с питомцами

Разборчивой мудрости,

Учеными, строгими;

Но свежей гирляндою

Венчаю веселую,

Крылатую, милую,

Всегда разновидную,

Всегда животворную,

Любимицу Зевсову,

Богиню Фантазию.

1809

13. Певец во стане русских воинов

(Отрывок)

Тот наш, кто первый в бой летит

       На гибель супостата.

Кто слабость падшего щадит

       И грозно мстит за брата;

Он взором жизнь дает полкам;

       Он махом мощной длани

Их мчит во сретенье врагам,

       В средину шумной брани;

Ему веселье битвы глас,

       Спокоен под громами:

Он свой последний видит час

       Бесстрашными очами.

Хвала тебе, наш бодрый вождь,

       Герой под сединами!

Как юный ратник, вихрь, и дождь,

       И труд он делит с нами.

О, сколь с израненным челом

       Пред строем он прекрасен!

И сколь он хладен пред врагом

       И сколь врагу ужасен!

О, диво! се орел пронзил

       Над ним небес равнины…

Могущий вождь главу склонил;

       Ура! кричат дружины.

Лети ко прадедам, орел,

       Пророком славной мести!

Мы тверды: вождь наш перешел

       Путь гибели и чести;

С ним опыт, сын труда и лет;

       Он бодр и с сединою;

Ему знаком победы след…

       Доверенность к герою!

Нет, други, нет! не предана

       Москва на расхищенье;

Там стены!.. в россах вся она;

       Мы здесь — и бог наш мщенье.

1812

14. Светлана

(Отрывок)

Раз в крещенский вечерок

       Девушки гадали:

За ворота башмачок,

       Сняв с ноги, бросали;

Снег пололи; под окном

       Слушали; кормили

Счетным курицу зерном;

       Ярый воск топили;

В чашу с чистою водой

Клали перстень золотой,

       Серьги изумрудны;

Расстилали белый плат

И над чашей пели в лад

       Песенки подблюдны

Тускло светится луна

       В сумраке тумана —

Молчалива и грустна

       Милая Светлана.

«Что, подруженька, с тобой?

       Вымолви словечко;

Слушай песни круговой;

       Вынь себе колечко.

Пой, красавица: «Кузнец,

Скуй мне злат и нов венец,

       Скуй кольцо златое;

Мне венчаться тем венцом,

Обручаться тем кольцом

       При святом налое».

«Как могу, подружки, петь?

       Милый друг далёко;

Мне судьбина умереть

       В грусти одинокой.

Год промчался — вести нет;

       Он ко мне не пишет;

Ах! а им лишь красен свет,

       Им лишь сердце дышит…

Иль не вспомнишь обо мне?

Где, в какой ты стороне?

       Где твоя обитель?

Я молюсь и слезы лью!

Утоли печаль мою,

       Ангел-утешитель».

Вот в светлице стол накрыт

       Белой пеленою;

И на том столе стоит

       Зеркало с свечою;

Два прибора на столе.

       «Загадай, Светлана;

В чистом зеркала стекле

       В полночь без обмана

Ты узнаешь жребий свой:

Стукнет в двери милый твой

       Легкою рукою;

Упадет с дверей запор;

Сядет он за свой прибор

       Ужинать с тобою».

1808–1812

15. Эолова арфа

(Отрывок)

            Владыка Морвены,

Жил в дедовском замке могучий Ордал;

            Над озером стены

Зубчатые замок с холма возвышал;

            Прибрежны дубравы

            Склонялись к вода?м,

            И стлался кудрявый

Кустарник по злачным окрестным холмам.

            Спокойствие сеней

Дубравных там часто лай псов нарушал;

            Рогатых еленей,

И вепрей, и ланей могучий Ордал

            С отважными псами

            Гонял по холмам;

            И долы с холмами,

Шумя, отвечали зовущим рогам.

            В жилище Ордала

Веселость из ближних и дальних краёв

            Гостей собирала;

И убраны были чертоги пиров

            Еленей рогами;

            И в память отцам

            Висели рядами

Их шлемы, кольчуги, щиты по стенам.

            И в дружных беседах

Любил за бокалом рассказы Ордал

            О древних победах

И взоры на брони отцов устремлял:

            Чеканны их латы

            В глубоких рубцах;

            Мечи их зубчаты;

Щиты их и шлемы избиты в боях.

            Младая Минвана

Красой озаряла родительский дом;

            Как зыби тумана,

Зарею златимы над свежим холмом,

            Так кудри густые

            С главы молодой

            На перси младые,

Вияся, бежали струей золотой.

            Приятней денницы

Задумчивый пламень во взорах сиял:

            Сквозь темны ресницы

Он сладкое в душу смятенье вливал;

            Потока журчанье —

            Приятность речей;

            Как роза дыханье;

Душа же прекрасней и прелестей в ней.

1814

16. Песня

К востоку, всё к востоку

Стремление земли —

К востоку, всё к востоку

Летит моя душа;

Далеко на востоке,

За синевой лесов,

За синими горами

Прекрасная живет.

И мне в разлуке с нею

Всё мнится, что она —

Прекрасное преданье

Чудесной старины,

Что мне она явилась

Когда-то в древни дни,

Что мне об ней остался

Один блаженный сон.

1815

17. Мщение

Изменой слуга паладина убил:

Убийце завиден сан рыцаря был.

Свершилось убийство ночною порой —

И труп поглощен был глубокой рекой.

И шпоры и латы убийца надел

И в них на коня паладинова сел.

И мост на коне проскакать он спешит,

Но конь поднялся на дыбы и храпит.

Он шпоры вонзает в крутые бока —

Конь бешеный сбросил в реку седока.

Он выплыть из всех напрягается сил.

Но панцырь тяжелый его утопил.

1816

18. Жалоба пастуха

На ту знакомую гору

Сто раз я в день прихожу;

Стою, склоняся на посох,

И в дол с вершины гляжу.

Вздохнув, медлительным шагом

Иду вослед я овцам

И часто, часто в долину

Схожу, не чувствуя сам.

Весь луг по-прежнему полон

Младой цветов красоты;

Я рву их — сам же не знаю,

Кому отдать мне цветы.

Здесь часто в дождик и в гро?зу

Стою, к земле пригвождён:

Всё жду, чтоб дверь отворилась…

Но то обманчивый сон.

Над милой хижинкой светит,

Видаю, радуга мне…

К чему? Она удалилась!

Она в чужой стороне!

Она всё дале! всё дале!

И скоро слух замолчит!

Бегите ж, овцы, бегите!

Здесь горе душу томит!

1817

19. Двенадцать спящих дев

Старинная повесть в двух балладах

Вступление

Опять ты здесь, мой благодатный Гений,

Воздушная подруга юных дней;

Опять с толпой знакомых привидений

Теснишься ты, Мечта, к душе моей…

Приди ж, о друг! дай прежних

                                    вдохновений,

Минувшею мне жизнию повей,

Побудь со мной, продли очарованья,

Дай сладкого вкусить воспоминанья.

Ты образы веселых лет примчала —

И много милых теней восстает;

И то, чем жизнь столь некогда пленяла,

Что рок, отняв, назад не отдает,

То всё опять душа моя узнала;

Проснулась Скорбь, и Жалоба зовет

Сопутников, с пути сошедших прежде

И здесь вотще поверивших надежде.

К ним не дойдут последней песни звуки;

Рассеян круг, где первую я пел;

Не встретят их простертые к ним руки;

Прекрасный сон их жизни улетел.

Других умчал могущий дух разлуки;

Счастливый край, их знавший, опустел;

Разбросаны по всем дорогам мира —

Не им поет задумчивая лира.

И снова в томном сердце воскресает

Стремленье в оный таинственный свет;

Давнишний глас на лире оживает,

Чуть слышимый, как Гения поле?т;

И душу хладную разогревает

Опять тоска по благам прежних лет:

Всё близкое мне зрится отдале?нным,

Отжившее, как прежде, оживле?нным.

1810–1817

20. Узник

(Отрывок)

«За днями дни идут, идут…

       Напрасно;

Они свободы не ведут

       Прекрасной;

Об ней тоскую и молюсь,

Ее зову, не дозовусь.

Смотрю в высокое окно

       Темницы:

Всё небо светом зажжено

       Денницы;

На свежих крыльях ветерка

Летают вольны облака.

Итак, все блага заменить

       Могилой;

И бросить свет, когда в нем жить

       Так мило;

Ах! дайте в свете подышать;

Еще мне рано умирать.

Лишь миг весенним бытиём

       Жила я;

Лишь миг на празднике земном

       Была я;

Душа готовилась любить…

И всё покинуть, всё забыты!».

1819

21. Песня

Отымает наши радости

Без замены хладный свет;

Вдохновенье пылкой младости

Гаснет с чувством жертвой лет;

Не одно ланит пылание

Тратим с юностью живой —

Видим сердца увядание

Прежде юности самой.

Наше счастие разбитое

Видим мы игрушкой волн,

И в далекий мрак сердитое

Море мчит наш бедный чёлн;

Стрелки нет путеводительной,

Иль вотще ее магнит

В бурю к пристани спасительной

Челн беспарусный манит.

Хлад, как будто ускоре?нная

Смерть, заходит в душу к нам;

К наслажденью охлажде?нная,

Охладев к самим бедам,

Без стремленья, без желания

В нас душа заглушена

И навек очарования

Слез отрадных лишена.

На минуту ли улыбкою

Мертвый лик наш оживет,

Или прежнее ошибкою

В сердце сонное зайдет —

То обман; то плющ, играющий

По развалинам седым;

Сверху лист благоухающий —

Прах и тление под ним.

Оживите сердце вялое;

Дайте быть по старине;

Иль оплакивать бывалое

Слез бывалых дайте мне.

Сладко, сладко появление

Ручейка в пустой глуши;

Так и слезы — освежение

Запустевшия души.

<1820>

22. Воспоминание

О милых спутниках, которые наш свет

Своим сопутствием для нас животворили,

       Не говори с тоской: их нет:

       Но с благодарностию: были.

1821

23. Орлеанская дева

(Отрывок)

Р а й м о н д

…Молчи, идет Бертранд; он возвратился

Из города. Но что несет он?

Б е р т р а н д

                                   Вы

Дивитесь, что с таким добром я к вам

Являюсь?

Т и б о

       Подлинно; откуда взял

Ты этот шлем? На что знак бед и смерти

Принес ты к нам в жилище тишины?

(Иоанна … подходит ближе)

Б е р т р а н д

И сам едва могу я объяснить,

Как мне достался он. Я покупал

Железные изделья в Вокулере;

На площади толпилась тьма народа

Вкруг беглецов, лишь только прибежавших

С недоброю из Орлеана вестью;

Весь город был в волненьи; сквозь толпу

С усилием я продирался… вдруг

Цыганка смуглая со мной столкнулась;

В руках у ней был этот шлем; она,

Пронзительно в глаза мне посмотрев,

Сказала: ты, я знаю, ищешь шлема;

Вот шлем, не дорог он, возьми. — На что? —

Я отвечал ей, — к латникам пойди;

Я земледелец, мне нет ну?жды в шлеме. —

Но я никак не мог отговориться;

— Возьми, возьми! — она одно твердила, —

Теперь для головы стальная кровля

Приютнее всех каменных палат. —

И так из улицы одной в другую

Она за мной гналася с этим шлемом.

Я посмотрел: он был красив и светел;

Был рыцарской достоин головы;

Я взял его, чтоб ближе разглядеть;

Но между тем, как я стоял в сомненьи,

Она из глаз моих, как сон, пропала;

Ее толпой народа унесло…

И этот шлем в моих руках остался.

И о а н н а (ухватясь за него поспешно)

Отдай мне шлем.

Б е р т р а н д

                     На что? Такой наряд

Не девичьей назначен голове.

И о а н н а (вырывает шлем)

Отдай, он мой и мне принадлежит…

1821

24. Замок Смальгольм, или Иванов вечер

До рассвета поднявшись, коня оседлал

       Знаменитый Смальгольмский барон;

И без отдыха гнал, меж утесов и скал,

       Он коня, торопясь в Бротерстон.

Не с могучим Боклю совокупно спешил

       На военное дело барон;

Не в кровавом бою переведаться мнил

       За Шотландию с Англией он;

Но в железной броне он сидит на коне;

       Наточил он свой меч боевой;

И покрыт он щитом; и топор за седлом

       Укреплен двадцатифунтовой.

Через три дни домой возвратился барон,

       Отуманен и бледен лицом;

Через силу и конь, опенен, запылён,

       Под тяжелым ступал седоком.

Анкрамморския битвы барон не видал,

       Где потоками кровь их лилась,

Где на Эверса грозно Боклю напирал,

       Где за родину бился Дуглас;

Но железный шелом был иссечен на нём,

       Был изрублен и панцырь и щит,

Был недавнею кровью топор за седлом,

       Но не английской кровью покрыт.

Соскочив у часовни с коня за стеной,

       Притаяся в кустах, он стоял;

И три раза он свистнул — и паж молодой

       На условленный свист прибежал.

«Подойди, мой малютка, мой паж молодой,

       И присядь на колена мои;

Ты младенец, но ты откровенен душой,

       И слова непритворны твои.

Я в отлучке был три дни, мой паж молодой;

       Мне теперь ты всю правду скажи:

Что заметил? Что было с твоей госпожой?

       И кто был у твоей госпожи?»

«Госпожа по ночам к отдаленным скала?м,

       Где маяк, приходила тайком

(Ведь огни по горам зажжены, чтоб врагам

       Не прокрасться во мраке ночном).

И на первую ночь непогода была,

       И без умолку филин кричал;

И она в непогоду ночную пошла

       На вершину пустынную скал.

Тихомолком подкрался я к ней в темноте;

       И сидела одна — я узрел;

Не стоял часовой на пустой высоте;

       Одиноко маяк пламенел.

На другую же ночь — я за ней по следам

       На вершину опять побежал —

О творец, у огня одинокого там

       Мне неведомый рыцарь стоял.

Подпершися мечом, он стоял пред огнём,

       И беседовал долго он с ней;

Но под шумным дождем, но при ветре ночном,

       Я расслушать не мог их речей.

И последняя ночь безненастна была,

       И порывистый ветер молчал;

И к мая?ку она на свиданье пошла;

       У мая?ка уж рыцарь стоял.

И сказала (я слышал): «В полуночный час,

       Перед светлым Ивановым днём,

Приходи ты; мой муж не опасен для нас;

       Он теперь на свиданьи ином;

Он с могучим Боклю ополчился теперь;

       Он в сраженьи забыл про меня —

И тайком отопру я для милого дверь

       Накануне Иванова дня».

«Я не властен прийти, я не должен прийти,

       Я не смею прийти (был ответ);

Пред Ивановым днем одиноким путем

       Я пойду… мне товарища нет».

«О, сомнение прочь! безмятежная ночь

       Пред великим Ивановым днем

И тиха и темна, и свиданьям она

       Благосклонна в молчаньи своем.

Я собак привяжу, часовых уложу,

       Я крыльцо пересыплю травой,

И в приюте моем, пред Ивановым днем,

       Безопасен ты будешь со мной».

«Пусть собака молчит, часовой не трубит

       И трава не слышна под ногой, —

Но священник есть там; он не спит по ночам,

       Он приход мой узнает ночной».

«Он уйдет к той поре: в монастырь на горе

       Панихиду он позван служить:

Кто-то был умерщвлен; по душе его он

       Будет три дни поминки творить».

Он нахмурясь глядел, он как мертвый бледнел,

       Он ужасен стоял при огне.

«Пусть о том, кто убит, он поминки творит:

       То, быть может, поминки по мне.

Но полуночный час благосклонен для нас:

       Я приду под защитою мглы».

Он сказал… и она… я смотрю… уж одна

       У мая?ка пустынной скалы».

И Смальгольмский барон, поражён, раздражён,

       И кипел, и горел, и сверкал.

«Но скажи наконец, кто ночной сей пришлец?

       Он, клянусь небесами, пропал!»

«Показалося мне при блестящем огне:

       Был шелом с соколиным пером,

И палаш боевой на цепи золотой,

       Три звезды на щите голубом».

«Нет, мой паж молодой, ты обманут мечтой;

       Сей полуночный, мрачный пришлец

Был не властен прийти: он убит на пути;

       Он в могилу зарыт, он мертвец».

«Нет! не чудилось мне; я стоял при огне

       И увидел, услышал я сам,

Как его обняла, как его назвала:

       То был рыцарь Ричард Кольдингам».

И Смальгольмский барон, изумлен, поражён,

       И хладел, и бледнел, и дрожал.

«Нет! в могиле покой: он лежит под землёй,

       Ты неправду мне, паж мой, сказал.

Где бежит и шумит меж утесами Твид,

       Где подъемлется мрачный Эльдон,

Уж три ночи, как там твой Ричард Кольдингам

       Потаенным врагом умерщвлен.

Нет! сверканье огня ослепило твой взгляд;

       Оглушен был ты бурей ночной;

Уж три ночи, три дня, как поминки творят

       Чернецы за его упокой».

Он идет в ворота, он уже на крыльце,

       Он взошел по крутым ступеня?м

На площадку, и видит: с печалью в лице

       Одиноко-унылая там

Молодая жена — и тиха и бледна,

       И в мечтании грустном глядит

На поля, небеса, на Мертонски леса,

       На прозрачно бегущую Твид.

«Я с тобою опять, молодая жена». —

       «В добрый час, благородный барон.

Что расскажешь ты мне? Решена ли война?

       Поразил ли Боклю иль сражён?»

«Англичанин разбит; англичанин бежит

       С Анкрамморских кровавых полей;

И Боклю наблюдать мне маяк мой велит

       И беречься недобрых гостей».

При ответе таком изменилась лицом,

       И ни слова… ни слова и он;

И пошла в свой покой с наклоненной главой,

       И за нею суровый барон.

Ночь покойна была, но заснуть не дала.

       Он вздыхал, он с собой говорил:

«Не пробудится он; не подымется он;

       Мертвецы не встают из могил».

Уж заря занялась; был таинственный час

       Меж рассветом и утренней тьмой;

И глубоким он сном пред Ивановым днем

       Вдруг заснул близ жены молодой.

Не спалося лишь ей, не смыкала очей…

       И бродящим, открытым очам,

При лампадном огне, в шишаке и броне

       Вдруг явился Ричард Кольдингам.

«Воротись, удалися», — она говорит.

       «Я к свиданью тобой приглашён;

Мне известно, кто здесь, неожиданный, спит,

       Не страшись, не услышит нас он.

Я во мраке ночном потаенным врагом

       На дороге изменой убит;

Уж три ночи, три дня, как монахи меня

       Поминают — и труп мой зарыт.

Он с тобой, он с тобой, сей убийца ночной!

       И ужасный теперь ему сон!

И надолго во мгле на пустынной скале,

       Где маяк, я бродить осуждён;

Где видалися мы под защитою тьмы,

       Там скитаюсь теперь мертвецом;

И сюда с высоты не сошел бы… но ты

       Заклинала Ивановым днем».

Содрогнулась она и, смятенья полна,

       Вопросила: «Но что же с тобой?

Дай один мне ответ — ты спасен ли, иль нет?..»

       Он печально потряс головой.

«Выкупа?ется кровью пролитая кровь, —

       То убийце скажи моему.

Беззаконную небо карает любовь, —

       Ты сама будь свидетель тому».

Он тяжелою шуйцей коснулся стола;

       Ей десницею руку пожал —

И десница как острое пламя была,

       И по членам огонь пробежал.

И печать роковая в столе вожжена:

       Отразилися пальцы на нем;

На руке ж — но таинственно руку она

       Закрывала с тех пор полотном.

Есть монахиня в древних Драйбургских

                                                 стенах:

       И грустна и на свет не глядит;

Есть в Мельрозской обители мрачный монах:

       И дичится людей и молчит.

Сей монах молчаливый и мрачный — кто он?

       Та монахиня — кто же она?

То убийца, суровый Смальгольмский барон;

       То его молодая жена.

1822

25. Шильонский узник

Повесть

(Отрывок)

I

Взгляните на меня: я сед;

Но не от хилости и лет;

Не страх незапный в ночь одну

До срока дал мне седину.

Я сгорблен, лоб наморщен мой;

Но не труды, не хлад, не зной —

Тюрьма разрушила меня.

Лишенный сладостного дня,

Дыша без воздуха, в цепях,

Я медленно дряхлел и чах,

И жизнь казалась без конца.

Удел несчастного отца:

За веру смерть и, стыд цепей —

Уделом стал и сыновей.

Нас было шесть — пяти уж нет.

Отец, страдалец с юных лет,

Погибший старцем на костре,

Два брата, падшие во пре,

Отдав на жертву честь и кровь,

Спасли души своей любовь.

Три заживо схоронены

На дне тюремной глубины —

И двух сожрала глубина;

Лишь я, развалина одна,

Себе на горе уцелел,

Чтоб их оплакивать удел.

II

На лоне вод стоит Шильон;

Там в подземелье семь колонн

Покрыты влажным мохом лет.

На них печальный брезжит свет,

Луч, ненароком с вышины

Упавший в трещину стены

И заронившийся во мглу.

И на сыром тюрьмы полу

Он светит тускло-одинок,

Как над болотом огонёк,

Во мраке веющий ночном.

Колонна каждая с кольцом;

И цепи в кольцах тех висят;

И тех цепей железо — яд;

Мне в члены вгрызлося оно;

Не будет ввек истреблено

Клеймо, надавленное им.

И день тяжел глазам моим,

Отвыкнувшим с толь давних лет.

Глядеть на радующий свет;

И к воле я душой остыл

С тех пор, как брат последний был

Убит неволей предо мной,

И рядом с мертвым я, живой,

Терзался на полу тюрьмы.

1822

26. Ночной смотр

В двенадцать часов по ночам

Из гроба встает барабанщик;

И ходит он взад и вперед,

И бьет он проворно тревогу.

И в темных гробах барабан

Могучую будит пехоту:

Встают молодцы егеря,

Встают старики гренадеры,

Встают из-под русских снегов,

С роскошных полей италийских,

Встают с африканских степей,

С горючих песков Палестины.

В двенадцать часов по ночам

Выходит трубач из могилы;

И скачет он взад и вперед,

И громко трубит он тревогу.

И в темных могилах труба

Могучую конницу будит:

Седые гусары встают,

Встают усачи кирасиры;

И с севера, с юга летят,

С востока и с запада мчатся

На легких воздушных конях

Один за другим эскадроны.

В двенадцать часов по ночам

Из гроба встает полководец;

На нем сверх мундира сюртук;

Он с маленькой шляпой и шпагой;

На старом коне боевом

Он медленно едет по фрунту;

И маршалы едут за ним,

И едут за ним адъютанты;

И армия честь отдает.

Становится он перед нею;

И с музыкой мимо его

Проходят полки за полками.

И всех генералов своих

Потом он в кружок собирает,

И ближнему на ухо сам

Он шепчет пароль свой и лозунг;

И армии всей отдают

Они тот пароль и тот лозунг:

И Франция — тот их пароль,

Тот лозунг — Святая Елена.

Так к старым солдатам своим

На смотр генеральный из гроба

В двенадцать часов по ночам

Встает император усопший.

1836

27. <А. С. Пушкин>

Он лежал без движенья, как будто по тяжкой работе

Руки свои опустив. Голову тихо склоня,

Долго стоял я над ним, один, смотря со вниманьем

Мертвому прямо в глаза; были закрыты глаза.

Было лицо его мне так знакомо, и было заметно,

Что выражалось на нем, — в жизни такого

Мы не видали на этом лице. Не горел вдохновенья

Пламень на нем; не сиял острый ум;

Нет! Но какою-то мыслью, глубокой, высокою

                                                          мыслью

Было объято оно: мнилося мне, что ему

В этот миг предстояло как будто какое виденье,

Что-то сбывалось над ним, и спросить мне хотелось:

                                                            что видишь?

1837

28. Рустем и Зораб

Персидская повесть, заимствованная из царственной книги Ирана (Шах-Наме)

(Отрывок)

Из книги царственной Ирана

Я повесть выпишу для вас

О подвигах Рустема и Зораба.

Заря едва на небе занялася,

Когда Рустем, Ирана богатырь,

Проснулся. Встав с постели, он сказал:

— Мы на царя Афразиаба

Опять идем войною;

Мои сабульские дружины

Готовы; завтра поведу

Их в Истахар, где силы все Ирана

Шах Кейкавус для грозного набега

Соединил. Но чем же я сегодня

Себя займу? Моя рука, мой меч,

Могучий конь мой Гром

Без дела; мне ж безделье нестерпимо. —

И на охоту собрался

Рустем; себя стянул широким кушаком,

Колчан с стрелами калены?ми

Закинул за спину, взял лук огромный,

Кинжал засунул за кушак

И Грома, сильного коня,

Из стойла вывел. Конь, наскучив

Покоем, бешено от радости заржал;

Рустем сел на коня и, не простившись дома

Ни с кем, ни с матерью, ни с братом,

Поехал в путь, оборотив

Глаза, как лев, почуявший добычу,

В ту сторону, где за горами

Лежал Туран…

1847

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

Василий Андреевич Жуковский (1783–1852)

Из книги автора

Василий Андреевич Жуковский (1783–1852) Жуковский Василий Андреевич родился 29 января 1783 года в Тульской губернии. Из тульского пансиона был отчислен за неуспеваемость. Но в 1797 году 14-летний Жуковский поступил в московский благородный университетский пансион, который


Василий Андреевич Жуковский (1783–1852)

Из книги автора

Василий Андреевич Жуковский (1783–1852) Жуковский Василий Андреевич родился в Тульской губернии. Из тульского пансиона был отчислен за неуспеваемость. Но в 1797 году 14-летний Жуковский поступил в московский благородный университетский пансион, который окончил с серебряной


Василий Андреевич Жуковский (1783–1852)

Из книги автора

Василий Андреевич Жуковский (1783–1852) Жуковский Василий Андреевич родился в 1783 году в Тульской губернии. Из тульского пансиона был отчислен за неуспеваемость. Но в 14 лет Жуковский поступил в московский благородный университетский пансион, который окончил с серебряной


Василий Андреевич Жуковский (1783–1852)

Из книги автора

Василий Андреевич Жуковский (1783–1852) Василий Андреевич Жуковский родился в Тульской губернии.Из тульского пансиона был отчислен за неуспеваемость. Но в 1797 году 14-летний Жуковский поступил в московский благородный университетский пансион, который окончил с серебряной


Василий Андреевич Жуковский

Из книги автора

Василий Андреевич Жуковский Имя этого русского поэта и переводчика вам уже хорошо известно. Пришло время сказать, что с его именем справедливо связывают и появление романтизма в России. Действительно, характерные черты нового творческого метода впервые последовательно


Василий Андреевич ЖУКОВСКИЙ

Из книги автора

Василий Андреевич ЖУКОВСКИЙ Дневникам В.А. Жуковского повезло менее всего из его обширного литературного наследия. Относительно полно они были опубликованы только через 50 лет после смерти их автора. За последние 95 лет издавались лишь фрагментарно. Значительная же (по


В. А. Жуковский

Из книги автора

В. А. Жуковский Письмо В. А. Жуковского императору Николаю Павловичу о И. В. Киреевском 1832 годЯ перечитал с величайшим вниманием в журнале «Европеец» те статьи, о коих Ваше Императорское Величество благоволили говорить со мною и, положив руку на сердце, осмеливаюсь


В. Ф. Одоевский и В. А. Жуковский: Из архивных разысканий

Из книги автора

В. Ф. Одоевский и В. А. Жуковский: Из архивных разысканий Не будучи специалистом по эпохе, близкой сердцу и интересам дорогого юбиляра, но непременно желая внести свою скромную лепту в общие поздравления, я позволила себе лукаво воспользоваться «вневременным»


Жуковский в интерпретациях Тынянова

Из книги автора

Жуковский в интерпретациях Тынянова Личность и поэзия Жуковского привлекали внимание Тынянова на протяжении всего его творческого пути. Крайними вехами здесь, видимо, должно признать студенческий реферат «Литературный источник “Смерти поэта”», с одной стороны,


Контрастность и конкретность образно-стилевых структур в лирике Державина 1779-1783 гг.

Из книги автора

Контрастность и конкретность образно-стилевых структур в лирике Державина 1779-1783 гг. Как считал сам Державин, его собственная настоящая поэтическая деятельность началась с 1779 г., когда он окончательно отказался от попыток подражания своим поэтическим кумирам. В 1805 г.,


Василий Андреевич Жуковский

Из книги автора

Василий Андреевич Жуковский Лесной царь Кто скачет, кто мчится под хладною мглой? Ездок запоздалый, с ним сын молодой. К отцу, весь издрогнув, малютка приник; Обняв, его держит и греет старик. «Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?» — «Родимый, лесной царь в глаза мне