VII

VII

   Высокой страсти не им?я

   Для звуковъ жизни не щадить,

   Не могъ онъ ямба отъ хорея,

 4 Какъ мы ни бились, отличить.

   Бранилъ Гомера, ?еокрита;

   За то читалъ Адама Смита,

   И былъ глубокій экономъ,

 8 То есть, ум?лъ судить о томъ,

   Какъ государство богат?етъ,

   И ч?мъ живетъ, и почему

   Не нужно золота ему,

12 Когда простой продуктъ им?етъ.

   Отецъ понять его не могъ,

   И земли отдавалъ въ залогъ.

3–4 Не мог он ямба от хорея, / Как мы ни бились, отличить. Это не просто авторское «мы», но намек на соучастие Музы. Пушкин вновь обратится к этой теме в главе Восьмой, XXXVIII.

5 Гомера, Феокрита. Онегин знал Гомера, несомненно, по тому же французскому адаптированному изданию архипреступника П. Ж. Битобе (в 12 т., 1787–88), по которому Пушкин мальчиком читал «Илиаду» и «Одиссею» Гомера.

Греческому поэту Феокриту, родившемуся в Сиракузах (расцвет в 284–280 или 274–270 гг. до н. э.), подражал Вергилий (70–19 г. до н. э.) и другие римские поэты; им обоим подражали западноевропейские лирики, особенно в течение трех предшествовавших девятнадцатому веку столетий.

Во времена Пушкина Феокрит, как представляется, был известен, главным образом, своими пасторальными картинами, хотя лучшие его произведения, конечно, «Идиллии» II и XV.

Французские писатели кануна эпохи романтизма предъявляли Феокриту парадоксальные и смешные обвинения в аффектации и приписывании сицилийским козопасам манеры изъясняться более изящной, нежели та, которая была присуща французским крестьянам 1650-х или 1750-х годов. В действительности эта критика более уместна в отношении вялого Вергилия с его бледными педерастами; персонажи Феокрита определенно румянее, а поэзия, хотя и менее значительна, часто богата и живописна.

Что у Гомера и Феокрита вызывало недовольство Онегина? Мы можем предположить, что Феокрита он бранил как слишком «сладкого», а Гомера — как «чрезмерного». Он также мог полагать поэзию в целом не вполне серьезным предметом для зрелых людей. Общее представление об этих поэтах он составил по отвратительным французским рифмованным переводам. В настоящее время, разумеется, у нас есть восхитительные прозаические переводы Феокрита, выполненные П. Э. Леграном («Греческие буколики» [Париж, 1925], т. 1). Викторианские переводчики умудрились убрать нежелательные места, исказить или замаскировать Феокрита так, что совершенно скрыли от благосклонных читателей: юноши гораздо в большей степени, нежели девицы, подвергались преследованиям со стороны его пасторальных героев. «Легкие вольности», которые такие ученые, как Эндрю Лэнг, позволяют себе с «пассажами, противоречащими западной нравственности», гораздо более безнравственны, чем те, которые когда-либо позволял себе Комат с Лаконом[10].

Онегинское (и пушкинское) знание Феокрита, вне всякого сомнения, было основано на таких жалких французских «переводах» и «подражаниях», как, например, «Идиллии Феокрита» М. П. Г. де Шабанона (Париж, 1777) или прозаический перевод, выполненный Ж. Б. Гайлем (Париж, 1798). Оба неудобочитаемы.

5–7 Бранил Гомера… И был глубокий эконом. У Уильяма Хэзлитта («Застольные беседы», 1821–22) я нашел следующее: «Человек есть политический экономист. Хорошо, но… пусть он не навязывает эту педантичную склонность как обязанность или признак вкуса другим… Человек… выказывает без предисловий и церемоний свое презрение к поэзии. Можем ли мы на этом основании заключить, что он больший гений, чем Гомер?»

Петр Бартенев (1829–1912), слышавший это от Чаадаева, в «Рассказах о Пушкине» (1851–60, собраны воедино в 1925 г.), указывает, что Пушкин начал изучать английский язык еще в 1818 г. в С.-Петербурге и с этой целью взял у Чаадаева (имевшего английские книги) «Застольные беседы» «Хэзлита». Я не уверен, однако, что интерес нашего поэта к английскому языку возник ранее 1828 г.; во всяком случае, книга «Застольные беседы» в то время еще не появилась (возможно, Чаадаев имел в виду «Круглый стол», 1817, Хэзлитта).

Ср. у Стендаля: «Я читаю Смита с огромным удовольствием» (Дневник, 1805).

Напомним также, что фрейлейн Тереза из «Вильгельма Мейстера» (1821) Гёте была страстной поклонницей политической экономии.

Стихи:

и был глубокий эконом

снова имеют неприятное сходство с «Гуцибрасом» (см. коммент. к главе Первой, VI, 8), ч. I, песнь I, строка 127:

К тому же был он трезвый философ…

6 Адама Смита; 12 простой продукт. Первичный продукт, «mati?re premi?re», чистый продукт — эти и другие термины выветрились у меня из головы. Но я довольствуюсь тем, что знаю об экономике столь же мало, сколь Пушкин, хотя проф. А. Куницын читал в Лицее лекции об Адаме Смите (1723–90, шотландский экономист).

Смит, однако, в своих «Исследованиях о природе и причинах богатства народов» (у Куницына был выбор из четырех французских переводов: анонимного, подписанного «М», 1778; аббата Ж. Л. Блаве, 1781; Ж. А. Руше, 1790–91 и Жермена Гарнье, 1802) источником этого «богатства» считал «труд». «Только труд… является действительной ценой [всех товаров]; деньги — лишь их номинальная цена».

Очевидно, чтобы дать рациональное объяснение иронической строфе Пушкина, мы должны, прежде Смита, обратиться к физиократической школе. «Британская энциклопедия» (11-е изд., 1910–11) дала мне некоторую информацию на этот счет (XXI, 549): «Только те труды воистину „плодотворны“, которые увеличивают количество сырья, пригодного для целей человека; реальный же годовой прирост богатства общества состоит из превышения объема сельскохозяйственной продукции (включая, конечно, металлы) над издержками ее производства. От количества этого чистого продукта, — воспетого Ж. Ф. Дюси в „Мой чистый продукт“ (ок. 1785)[11] и близкого пушкинскому „простому продукту“, — зависит благосостояние общества и возможность его продвижения по пути цивилизации».

См. также Франсуа Кенэ (1694–1774) в «Физиократии» (1768): «Земля есть единственный источник богатства, и сельское хозяйство — единственная отрасль промышленности, которая дает чистый продукт сверх издержек производства».

Ср. в «Эдинбургском обозрении» (XXXII [июль 1819], 73): «Ясно, что могущество страны следует оценивать не по количеству совокупного дохода, как, по-видимому, полагает д-р Смит [в „Богатстве народов“], а по количеству чистой прибыли и ренты, которые и обеспечивают благополучие».

См. также Давида Рикардо (1772–1823), английского экономиста: «Именно попытка Бонапарта воспрепятствовать вывозу сырья из России… стала причиной достойных удивления усилий народа этой страны, направленных против его… могучей армии» («Очерк о… прибыли капитала», [1815], с. 26).

7 эконом. В настоящее время русские говорят: «экономист» — форма, употребленная Карамзиным в письме Дмитриеву 8 апр. 1818 г.