IX

IX

   Негодованье, сожал?нье,

   Ко благу чистая любовь,

   И славы сладкое мученье

 4 Въ немъ рано волновали кровь.

   Онъ съ лирой странствовалъ на св?т?;

   Подъ небомъ Шиллера и Гете,

   Ихъ поэтическимъ огнемъ

 8 Душа воспламенилась въ немъ.

   И Музъ возвышенныхъ искуства,

   Счастливецъ, онъ не постыдилъ;

   Онъ въ п?сняхъ гордо сохранилъ

12 Всегда возвышенныя чувства,

   Порывы д?вственной мечты

   И прелесть важной простоты.

1 Негодованье, сожаленье. Хотя ритм в моем переводе нарушается, я не хотел менять порядок слов.

1–2 Китс, которого Пушкин не знал, начинает сонет «К Хейдону» (1816) с удивительно сходной интонации:

Благородство, стремленье к добру…

Подобные совпадения смущают и сбивают с толку охотников за сходствами, искателей источников и неутомимых преследователей параллельных мест.

2 Очевидно, мне не следовало переводить «благо» как «добро», чтобы сохранить соотношение с философским понятием «благо» в главе Шестой, XXI, 10, о чем см. мои коммент.

5–6 на свете... Гете. Эта ужасная рифма (с именем немецкого поэта, небрежно произнесенным по-русски) была, как ни странно, повторена в 1827 г. Жуковским в стихотворении, посвященном Гёте, в четвертом из шести его четверостиший:

В далеком полуночном свете

Твоею музою я жил.

И для меня мой гений Гете

Животворитель жизни был!

Немецкий язык Пушкин знал еще хуже английского и имел весьма туманные представления о немецкой литературе. Он не испытал ее влияния и неприязненно относился к ее тенденциям. То немногое, что он читал из нее, было либо во французских переводах (оживлявших Шиллера, но удушавших Гёте), либо в русских пересказах: например, переработка Жуковским темы шиллеровской «Теклы» по мастерству и благозвучию превосходит свой оригинал; однако добрейший Жуковский сделал («Лесной царь», 1818) из гётевского, исполненного галлюцинаций «Erlk?nig», жалкую мешанину (подобно тому, как в 1840 г. Лермонтов из великолепного «Auf allen Gipfeln»[33] сделал «Горные вершины»). С другой стороны, некоторые читатели предпочитают пушкинскую «Сцену из Фауста» (1825) всему гётевскому «Фаусту», в котором они усматривают подозрительные черты банальности, ослабляющие общее впечатление.

Второстепенный поэт Веневитинов (покончивший самоубийством[34] в 1827 г. в возрасте двадцати одного года), в чем-то похожий на Ленского, обладал бо?льшим, чем Ленский, талантом, но столь же наивно стремился отыскать себе учителей и наставников. Вместе с другими молодыми людьми он преклонялся пред алтарями немецкой «романтической философии» (парадоксальным образом перемешавшейся с идеями славянофильства — одного из наиболее скучных учений), восхищаясь Шеллингом и Кантом, подобно тому, как молодежь следующего поколения восхищалась Гегелем, а затем Фейербахом.

Хотя Пушкин был все еще готов говорить «о Шиллере, о славе, о любви» с друзьями своей туманной юности (см. в его стихотворении 1825 г., посвященном годовщине Лицея, — «19 октября» — строфу, обращенную к Кюхельбекеру) и хотя он безгранично восхищался Гёте, которого ставил выше Вольтера и Байрона, в один ряд с Шекспиром (конечно, в переводе Пьера Летурнера), он никогда определенно не высказывался о «le Cygne de Weimar» <«веймарском лебеде»>. В немного нелепом стихотворении («К Пушкину», 1826) Веневитинов безуспешно умолял его написать оду к Гёте:

И верь, он…

В приюте старости унылой

Еще услышит голос твой,

И, может быть, тобой плененный,

Последним жаром вдохновенный,

Ответно лебедь запоет

И, к небу с песнию прощанья

Стремя торжественный полет…

Тебя, о Пушкин, назовет.

9–10 И муз возвышенных искусства… он не постыдил. Мне представляется, что здесь присутствует произвольная инверсия, имеющая смысл: «и он не постыдил искусства возвышенных муз».

13–14 Замышляя образ Ленского, Пушкин был здесь, по-видимому, более высокого мнения о нем, чем в главе Шестой, XXI — XXIII, где о приведенных стихах Ленского и их описании едва ли можно сказать «порывы [фр. „les ? l ans“] девственной мечты». Они нарочито созданы Пушкиным, чтобы сообразовать их с русскими вариантами французских рифмованных банальностей того времени.